Книга Гримуар Скверны, страница 70 – Таша Вальдар

Его руки не снимали одежду — они рвали её. Грубый тканый материал её штанов поддался с сухим треском, обнажив белую кожу бедра, которую тут же покрыли синяки от его пальцев. Его ладонь грубо впилась в её обнажённую грудь, сжимая плоть так, что она вскрикнула от боли, а её сосок затвердел не от желания, а от шока и резкого притока крови. Его зубы, как у волка, впивались в её плечо, шею, ключицу, оставляя кровавые, фиолетовые метки, будто помечая территорию, выжигая клеймо собственности.

Он говорил, его голос был хриплым, срывающимся шепотом прямо в ухо, и каждое слово было отравленной иглой, вонзаемой в самое нутро:

— Вот кто ты на самом деле... Холодная, неприступная королева? Врёшь. Нет... Дрожишь, как мышка. Сильная? Самостоятельная? А сама раскисла подо мной... Чувствуешь, как тебя наполняет самая настоящая, нефильтрованная грязь? Признайся. Признайся, что тебя всегда, с самого начала, тянуло к этой силе, которую ты не можешь контролировать. Ко мне. Ты думала, я не видел этих взглядов? Этих быстрых, украдкой взглядов, когда ты оценивала, боялась, хотела? Здесь, на дне, все маски горят. И твоя сгорела первой.

Его грубые пальцы рванули вниз, к самому интимному месту. Она сжалась, пытаясь закрыться, но он силой раздвинул её бёдра. Его прикосновение было не лаской, а вторжением — резким, исследующим и унизительным. Он вошёл в неё одним резким, разрывающим движением. Сухая, неподготовленная плоть сжалась в мучительномспазме, и её тело пронзила белая, обжигающая вспышка агонии, заставившая её выгнуться и издать короткий, подавленный стон. Она вскрикнула, не в силах сдержаться, её ногти впились в его спину, царапая плоть до крови, оставляя багровые полосы на его залитой потом коже, пытаясь найти точку опоры в этом стремительном падении в бездну.

Он двигался внутри неё с жестокой, неумолимой ритмичностью. Каждый толчок был ударом, отдававшимся глубоко в матке, болезненным и грубым. Воздух наполнился хриплым прерывистым дыханием, смешанным с её сдавленными всхлипами и его низким рычанием. Он не пытался доставить ей удовольствие — он утверждал свою власть, своё право на это тело, на эту боль, на это унижение. Это была месть за её превосходство, за её холодный ум, за каждый её насмешливый взгляд, который заставлял его чувствовать себя тем самым «никудышным» парнем из прошлого. Это была месть миру, который сделал его таким, и себе — за то, что он сломался и стал ему соответствовать.

Но потом, в самой гуще этой бури из насилия и отчаяния, когда казалось, что они вот-вот разорвут друг друга на части, что-то сломалось. Его ярость, достигнув пика, начала иссякать, выжигая саму себя, как пожар, оставляющий после себя пепелище. Его движения стали не менее интенсивными, но... иными. Медленнее. Глубже. Внутри неё что-то изменилось — тело, предав её, начало приспосабливаться, смазка, вызванная трением и болью, смешалась с каплями крови, и движения уже не рвали плоть, а скользили, порождая невыносимое, извращённое трение. В его толчках появилась не просто животная страсть, а нечто горькое, обречённое и невыразимо печальное. Это было не наказание, а молчаливое, отчаянное признание. Признание того, что они — два последних человека в аду, приговорённые друг к другу. Что за этими каменными стенами — лишь смерть, а здесь, в этой грязной, тёмной пещере, в этом акте взаимного уничтожения и слияния — единственное, уродливое подобие жизни.