Книга Тень и пламя, страница 103 – Рина Рофи

— Я хочу тебя не потому что ты моя пара, — он говорил, не прекращая своих медленных, глубоких движений, которые теперь наполняли не только болью, но и странным, щемящим чувством приятной полноты, отдающей волнами по мне. — Я хочу тебя... как свою женщину.

В этих словах не было ничего от древнего ритуала или зова крови. В них была простая, человеческая, уязвимая жажда. Он хотелменя. Не Теневую. Не белую волчицу. Не свою Луну по праву метки. А меня. Со всем моим гневом, упрямством, страхом и этой внезапной, предательской слабостью, что заставляла мои руки цепляться за его плечи, а тело — отвечать на его движения глухими, покорными вздохами.

Слёзы на моих щеках высыхали, сменяемые жаром, что разливался из самого центра нашего соединения. Боль отступала, уступая место чему-то гораздо более опасному. Чувству, что его тело внутри моего — это не насилие, а... возвращение домой. Страшное, невыносимое, но единственно возможное. Я открыла глаза и встретила его взгляд. В его зелёных, как лесная чаща, глазах не было торжества.

— Рэй... — его имя вырвалось из моих губ не криком и не стоном, а сдавленным,хриплым выдохом, полным всей той каши из боли, капитуляции и зарождающегося, запретного чувства, что бушевало внутри.

Он замер, его движения прекратились. Всё его существо, казалось, сфокусировалось на этом одном звуке. На моих губах, которые произнесли его имя.

— Самое прекрасное, что может быть, — его голос прозвучал тише шепота, почти благоговейно, — это моё имя, сказанное тобой вот так. С придыханием.

В его словах не было высокомерия. Было изумление. Как будто он впервые слышал его не как вызов или ругательство, а как нечто иное. Как молитву. Как признание. Он медленно, почти с нежностью, возобновил свои движения, но теперь они были другими. Менее порывистыми, более осознанными. Каждый толчок будто говорил: «Я слышу тебя. Я чувствую». Его взгляд не отрывался от моих губ, словно он жаждал услышать своё имя снова.

И я, захлёстываемая нарастающей волной ощущений, в которых теперь не было места боли, а лишь всепоглощающее, огненное единение, прошептала его снова.

— Рэй...

Его движения изменились. Медленная, бережная настойчивость сменилась интенсивными, глубокими толчками, которые вышибали из меня воздух и волю. Каждое проникновение достигало самой глубины, задевая нечто первобытное, спящее глубоко внутри. Из моих губ, помимо воли, стали вырываться стоны — не сдавленные всхлипы, а низкие, хриплые, похабные звуки, о которых я бы никогда не подумала, что способна их издать.

— Ты стонешь так сладко, Лиля, — его голос прозвучал над ухом, густой, как мёд, и полный животного торжества. — Такую музыку может извлекать только твой Альфа.

Я не могла ответить. Моё сознание плавилось под напором ощущений. Мир сузился до ритма его тела, до его запаха, до этих диких, неприличных звуков, что рвались из моей груди. Всё, что осталось от моей гордости и сопротивления, — это его имя, срывающееся с губ между стонами.

— А-а-ах... Рэй... — это было уже не признание, а мольба. Мольба не остановиться. Мольба погрузиться в этот безумный водоворот ещё глубже, пока от нас не останется ничего, кроме этой огненной связи.

Всё остальное перестало существовать. Стены комнаты, свет за окном, вражда кланов — всё это растворилось в гуле крови в ушах и в ритме наших тел. Он двигался во мне с первобытной, неумолимой силой, и каждый толчок был одновременно и болью, инаслаждением, и актом полнейшего уничтожения моего прежнего «я». Мои похабные стоны сливались с его хриплым рычанием, создавая дикую, животную симфонию. Я впивалась ногтями в его спину, цепляясь за него, как за единственную опору в этом бушующем море ощущений. Моё тело, всё ещё помнившее боль, теперь отвечало ему встречными движениями, требуя большего, требуя глубже.