Книга Тень и пламя, страница 223 – Рина Рофи

Он начал диктовать. Сложные экономические формулы, одно за другим. Его слова были точными и быстрыми. Я взяла чистый лист и ручку. Мои пальцы двигались автоматически, выводя символы и цифры. Я не смотрела на него. Я сосредоточилась на бумаге, на белом поле, где все было логично и подчинено правилам. Никаких эмоций. Никакой связи. Он диктовал, я записывала. Воздух между нами был густым от невысказанного, от всей нашей предыдущей схватки, но здесь, за этим столом, царило хрупкое, вооруженное перемирие. Мы были двумя студентами, делающими доклад. Ни больше, ни меньше. И в этой иллюзии нормальности была своя, извращеннаябезопасность.

Он наклонился через стол, чтобы заглянуть в мой конспект. Его движение было резким, нарушающим хрупкую дистанцию, которую я выстроила. От него пахло дымом и чем-то напряженным, электрическим.

Его взгляд скользнул по аккуратно выведенным формулам, и он коротко кивнул.

— Верно, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, без одобрения, просто как констатация факта.

Это «верно» было как удар током. Не потому, что он хвалил, а потому, что это было первое нейтральное, не враждебное слово, сказанное им с момента той схватки в коридоре. Оно нарушало мою защиту не яростью, а этой внезапной, обманчивой нормальностью.

Я не ответила. Просто опустила взгляд на бумагу, чувствуя, как лунный камень на шее внезапно кажется тяжелее. Маска оставалась на месте, но под ней что-то дрогнуло. Опасное, глупое разочарование в том, что он не попытался сломать меня снова. Потому что сражаться с его яростью я научилась. А вот с этим... с этим холодным, правильным отчуждением — было сложнее.

Я не подняла на него взгляд, продолжая смотреть на свои записи, но все мое тело напряглось. Маска оставалась на месте, но под ней все внутри сжалось.

— Лиля, — его голос был на удивление спокойным, почти ровным, но это была та тишина, что бывает в эпицентре урагана. — Ты перешла черту.

Он не кричал. Не рычал. Но я видела. Видела, как темнеют его зрачки, поглощая зеленую радужку. Видела, как белеют костяшки его сжатых на столе кулаков. Видела мельчайшую дрожь в мышце на его щеке. Весь тот коктейль из злобы, ненависти и гнева, что бушевал в нем, был сжат в этом ледяном, контролируемом тоне. Это было страшнее любой ярости. Он смотрел на лунный камень на моей шее и в его взгляде было понимание. Понимание того, что это не просто камень. Это был акт непризнания. Отказ от самой сути нашей связи. Я не просто защищалась. Я отрекалась.

Я встретила его взгляд, и моя маска не дрогнула, но внутри все похолодело. Я перешла черту. Да. Ту самую, за которой не было пути назад. Ту, за которой его терпение лопнуло, и осталась только холодная, беспощадная решимость сломить меня любыми средствами. И теперь мне предстояло узнать, какими именно.

— Как и ты, — парировала я, и мой голос прозвучал так же холодно и ровно, как его.

Эти слова повисли в воздухе библиотеки, перечеркиваявсе его обвинения. Он не был невинной жертвой. Он был тем, кто начал эту войну, кто пытался сломить, подчинить, приковать.

Я наконец подняла на него взгляд, и в моих глазах, за маской льда, он мог увидеть все то же самое — всю накопленную ярость, всю боль, всю ненависть за каждое его прикосновение, каждый приказ, каждую попытку стереть мою личность.