Книга Все началось с измены, страница 132 – Рина Рофи

— Это ключевая проблема исследования, Иван Петрович, — парировала я, чувствуя, как вступают в силу годы подготовки. — Именно размытость, переходность статуса и отражается в языке. Я опираюсь не на социальный статус, а на речевое самоопределение, на набор маркеров в публичных высказываниях — апелляцию к культурным кодам, специфическую иронию, использование определенного пласта лексики.

— Перейдем к методике, — включилась доцент Крылова, щелкая авторучкой. — Ваш корпус текстов. Выбирали блоги, колонки, публичные лекции. Критерий отбора? Не получился ли у вас портрет не интеллигента, а просто успешного медийного персонажа с гуманитарным образованием?

— Критерий был именно в декларируемых или подразумеваемых ценностях, — я открыла презентацию, показывая диаграмму. — Анализ шел не только по тематике, но и по способу аргументации, цитированию, отсылкам. Мы отдельно фильтровали чистых популистов. Вот сравнительный анализ…

— Узко, — проворчал седовласый профессор Лужков, казавшийся монументом. — Газеты? Журналы?Классическая публицистика? Зациклились на интернете.

— Но именно интернет, Михаил Васильевич, — я позволила себе легкую улыбку, — стал основной публичной площадкой для того самого дискурса. Газетный текст сейчас — часто перепечатка онлайн-версии. Я рассматриваю среду, где этот речевой портрет живёт и эволюционирует наиболее динамично.

— Динамично — не значит репрезентативно, — парировал Лужков, но уже без прежней суровости.

— Согласна. Поэтому в приложении есть сравнительная таблица частотности ключевых маркеров в бумажной прессе за последние пять лет. Тренды совпадают.

— Вопрос по практической части, — подал голос молодой доцент Ермаков. — Вы выделяете «апологию сложности» как один из маркеров. Можете привести самый яркий, на ваш взгляд, пример из корпуса?

— Конечно, — я быстро нашла слайд. — Цитирую: «Упрощение — это не добродетель, а капитуляция перед ленью мышления. Мы обречены говорить сложно, потому что мир не укладывается в простые схемы». Это не усложнение ради усложнения, а установка на речевое поведение. Здесь и отсылка к традиции, и позиционирование, и тот самый защитный механизм…

Вопросы сыпались, как град: о хронологических рамках, о влиянии западного дискурса, о методологических рисках. Я отвечала, ловя взгляды, тону в одобрительных кивках Свешникова, то в скептически прищуренных глазах Лужкова. Адреналин гнал кровь, заставлял мозг работать с безумной скоростью. Страх, который я чувствовала в коридоре, испарился. Здесь был мой бой. На моей территории. С моим оружием.

— Последний вопрос, Мария Александровна, — сказал Свешников, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая теплота. — Ваше исследование, по сути, фиксирует кризис идентичности. Видите ли вы в языковых тенденциях, которые описываете, потенциал для формирования новой, устойчивой речевой модели? Или это эпитафия?

Я замерла на секунду. Не научный, а почти экзистенциальный вопрос. Я посмотрела в окно, где сияло обычное московское небо, и почему-то вспомнила не научные статьи, а разговор с Демидом за завтраком, его детские, но такие точные формулировки.

— Я вижу не эпитафию, Иван Петрович, — сказала я медленно, подбирая слова. — Я вижу болезненный, но живой поиск. Язык не лжёт. Если человек ищет сложные слова, чтобы описать свою позицию, апеллирует к культуре —он ещё не сдался. Он пытается построить плотину от хаоса. Другой вопрос, насколько эта плотина прочна. Но сам факт строительства — уже диагноз и… прогноз. Не окончательной победы, но и не окончательного поражения.