Книга Все началось с измены, страница 131 – Рина Рофи

Я села в свой старый «Солярис». Салон пах старой кожей, пылью и моим прошлым — тем, что было до забора с клубникой, до его галстуков по утрам, до смеха Демида в саду. Ключ повернулся с привычным скрипом. Двигатель завелся не с первого раза, фыркнул, будто обиделся, что его так долго не тревожили.

Я выехала на улицу, стараясь не смотреть в зеркало. Не заметили ли? Маркус просил не ездить одной. Георгий должен был везти, но мне нужно было вот это — эта ржавая коробка, этот запах, этот легкий страх, что вот-вот заглохнет на светофоре. Нужно было доказать себе, что я ещё могу вот так. Сама.

Тревога сидела во мне холодным комком под ребрами. Не та, что перед защитой. Другая. Острая, как лезвие. Он не уволен. Это я знала точно. И он знает про защиту. Знает наверняка.

Корпус филфака вырос передо мной как серая крепость. Я припарковалась в дальнем углу, где всегда парковалась раньше. Выключила двигатель. В тишине было слышно, как остывает мотор, и бешено стучит моё сердце. «Всё хорошо. Он не сумасшедший. У него условный. Он не полезет», — твердила я себе, вылезая из машины и поправляя юбку.

Воздух в коридорах пах тем же: старыми книгами, половой тряпкой и вечной студенческой безнадёгой. Но сегодня этот запах резал ноздри. Каждый шорох за спиной заставлял вздрагивать. Мне казалось, вот он, из-за угла. Вот его шаги смешиваются с другими. Паранойя. Чистейшая паранойя. Но от этого не легче. Я шла по длинному коридору кафедры русского языка, и стены, увешанные портретами классиков, будто сжимались. Достоевский смотрел на меня укоризненно, будто знал все мои страхи. «Совсем зациклилась», — прошептала я про себя, сжимая папку с текстом диссертации так, что костяшки пальцев побелели.

Аудитория 304. Моя судьба на ближайшие пару часов. Я глубоко вдохнула, выдохнула, отгоняя призраков, и толкнула дверь. За длинным столом сидели они. Принимающие профессора. Мои бывшие преподаватели, а теперь — судьи. Их лица были вежливо-беспристрастными, но в глазах читался интерес, усталость, а у кого-то — лёгкая снисходительность. Они ждали. Ждали моего выступления. Ждали, чтобы разобрать по косточкам годы моего труда.

И в этот момент странным образом ушла та, острая тревога о Косте. Её вытеснил холодный, чистый мандраж. Академический.Привычный. Тот, с которым я умела справляться. Я поставила папку на кафедру, почувствовав под пальцами прохладное дерево. Моё место. Моё поле битвы.

«Добрый день, уважаемые члены комиссии», — начала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и чётко.

Всё. Началось. Не до призраков прошлого. Сейчас только я, моя работа и эти оценивающие взгляды. И где-то там, далеко, за стенами этой крепости науки, меня ждал дом. Где мальчик просил вернуться поскорее, потому что ему скучно. И где мужчина в идеально завязанном галстуке, наверное, в этот самый момент украдкой смотрит на часы.

«Добрый день, уважаемые члены комиссии. Тема моей диссертации: „Лингвокультурологические аспекты речевого портрета современного русского интеллигента в публичном дискурсе постсоветского периода“.»

Я сделала паузу, переводя дыхание. Воздух в аудитории казался густым, как кисель. Свет от люминесцентных ламп падал на строгие лица за длинным столом.

— Мария Александровна, — начал первым профессор Свешников, мой научный руководитель, его голос был сухим, как осенняя листва. — Вы вводите термин «постсоветский интеллигент». Не кажется ли вам, что само понятие «интеллигент» в современных реалиях окончательно размыто и не поддается четкому лингвистическому портретированию?