Книга Все началось с измены, страница 155 – Рина Рофи

Он хрипло застонал, почувствовав это.

— Да-а-а… вот так… — прошипел он, и его движения стали ещё быстрее, ещё отчаяннее, подхватывая волну моего удовольствия и несясь на её гребне.

Я застонала снова, чувствуя, как тот тугой, сладкий узел глубоко в животе снова затягивается, несмотря на только что пережитый пик. Он не давал мне опомниться, не давал отступить. Он вёл меня ко второму, ещё более интенсивному краю. И когда тот взорвался, ослепляющей белой вспышкой, вырывающей из груди беззвучный крик, он тут же последовал за мной.

С низким, сдавленным рёвом он вогнал себя в меня в последний, глубокий толчок и замер, изливаясь внутрь горячими пульсациями. Его тело напряглось в пике наслаждения, а потом обмякло, придавив меня своей тяжестью.

В тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, он прошептал прямо в мою кожу, губами, прижатыми к моему плечу:

— Моя… Ты моя, Маша.

Это были не слова собственника. Это была констатация факта, высеченного в плоти, подтверждённая самым древним и самым честным способом. После всего, что было, после страха потери, после боли — это обладание было не тюрьмой, а крепостью. Самой надёжной на свете. Потому что я отдалась ей добровольно. И в его объятиях, пропитанных нашим общим желанием, я наконец-то чувствовала себя не жертвой, а победительницей. Вернувшейся. И навсегда занявшей своё место — здесь, в его постели, в его жизни, в самом его сердце.

Он лежал, всё ещё тяжело дыша, его тело расслабленно прижимало меня к матрасу. Его рука медленно, почти лениво гладила мой бок. Потом он приподнялся на локте, чтобы посмотреть мне в лицо. В его зелёных глазах, уже успокоившихся после бури, снова промелькнулазнакомая тень заботы.

— Не больно было? — спросил он тихо, его большой палец провёл по моей щеке.

Я посмотрела на него, на этого сильного, властного мужчину, который сейчас беспокоился о малейшем намёке на дискомфорт, и улыбнулась. Широкая, счастливая, настоящая улыбка.

— Нет, — сказала я просто. — Совсем нет.

Он выдохнул, и его лицо осветилось таким облегчением и такой нежностью, что сердце ёкнуло. Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, сладко, без намёка на страсть, а просто — как печать, как благодарность, как подтверждение.

— Хорошо, — прошептал он, отрываясь и прижимаясь лбом к моему. — Значит… будем наверстывать. Все эти недели. Медленно. Тщательно. Со всеми остановками.

От его тона, такого серьёзного и в то же время полного обещания новых, уже только приятных, исследований, я не удержалась и тихо хихикнула.

— Будем, — согласилась я, обнимая его за шею и притягивая снова к себе. — Но сначала… давай просто полежим. Пять минут. Пока не отдышимся.

Он рассмеялся — низко, счастливо, и снова опустился рядом, притянув меня к себе. Его руки обвили меня и мы лежали так, слушая, как наши сердца постепенно успокаиваются, сливаясь в один ритм.

За окном тихо шумела листва, доносились далёкие голоса птиц. Дом жил своей жизнью. А мы — своей. Той, которую только что заново утвердили. Не через боль и страх, а через желание, близость и это простое, тёплое «будем». Будем жить. Будем любить. Будем навёрстывать. Всё, что отняли у нас те страшные дни. И каждое «будем» звучало теперь как самая сладкая, самая надёжная клятва.

Дни действительно неслись, сливаясь в одно тёплое, солнечное, наполненное жизнью лето. Июль уже клонился к закату, и лишь сегодня, глядя на календарь, меня осенило с неприятной ясностью: противозачаточные. Я перестала их пить ещё в больнице, полтора месяца назад. А активно мы с Маркусом… возобновили всё это только последние две недели. «Черт», — мысленно выругалась я. Цикл наверняка уже сбился в тартарары. Нужно было срочно налаживать.