Книга Рассказы 29. Колодец историй, страница 21 – Сергей Пономарев, Артём Сидоров, Татьяна Верман, и др.

Я хотел сказать: «Да». Но я не мог говорить. Поэтому лишь кивнул.

В любом случае я соврал. Что мог понять пятилетний немой мальчишка? Пусть и наделенный силой богов.

Боишься – не говори, сказал – не бойся

Я произнес первое Слово в десять лет.

Каждый день я проводил с Бернардом. Он рассказывал мне истории четырех последних Безмолвных – только и́х жизни отразились в рукописях, остальные были лишь мифами.

Бернард доказывал мне важность каждого Слова. Пояснял, как один звук может изменить мир. Как сдерживать себя в критичных ситуациях. Все это звучало красиво, но было неподвластно десятилетнему мальчишке.

Старый звездочет учил меня хранить Слова. Чтобы потом направить их на благое дело. Чтобы сохранить мне жизнь. Я знал, что он волнуется за меня больше, чем мать и отец, которые давно переложили воспитание сына на Бернарда.

Он пытался уберечь меня от пустого сотрясания воздуха, но не уберег.

Каждый день, укутавшись в меховое одеяло, я пытался произнести хотя бы один звук, но из меня не выходило даже мычания. Грудную клетку сдавливало, ребра цепко обхватывали сердце, горло немело. Я чувствовал лишь удушье.

И я поразился той силе, которая вышла из меня вместе со Словом солнечным зимним днем.

– Рун! – услышал я крик за окном. – Выходи играть!

Они играли в снежки – Кнуд, сын вождя, и его друзья. Они редко брали меня в игры. Бернард говорил, что это из-за Кнуда, – мальчик, родившийся со мной в один день, попросту завидовал. Моей силе, которая когда-то досталась не ему. Промахнулась.

Знал бы он, каково это – быть ребенком, на которого возлагают чрезмерные надежды.

Знал бы он, каково это – вместо игры идти учиться науке, которую не может познать никто в мире. Даже старый звездочет, что бы он там ни говорил.

Знал бы он, каково это – не говорить, когда хочешь сказать.

Кнуд не знал. И поэтому завидовал. Остальные опасались. Но шли на поводу сына вождя.

Я выбежал на улицу. Братья и родители еще спали – дневной сон считался не нормой, но необходимостью.

Был прекрасный день. Снег трещал под ногами, солнце фейерверком искрилось в нем, свежесть заполняла легкие.

Мы кидались друг в друга снежками. Изворотливый Кнуд постоянно попадал в меня – то плечо зацепит, то по ноге чиркнет, то прямо в солнечное сплетение залепит. Я же постоянно промахивался.

– Ну что, отродье? – ехидничал осмелевший и одурманенный своими победами Кнуд. – Давай, попади в меня!

Он что-то шепнул на ухо своему другу и двинулся ко мне.

– Давай! Смотри, как я близко, немой! Давай, а? Слабо?

Никто, кроме Кнуда, не смел так меня называть. Я чувствовал, как обида поднимается от груди к горлу, заполняет внутренности.

Я замахнулся и со всей силы метнул в него снежок. Кнуд увернулся.

– Что, слабак? Ну давай!

Он подхватил снег, слепил ком и метнул в меня. Лицо обожгло ледяным. Обида переросла в ярость.

Я метнул еще один снежок и снова промазал.

– Ни говорить не может, ни играть! Слабак!

Еще один снежок попал мне прямо в ухо. Боль смешалась с яростью и переросла в ненависть.

И в этот момент сзади ко мне подошел друг Кнуда. Он закинул мне за меховой воротник целую горсть снега.

Безобидная шутка обернулась трагедией. Вся злость, вся боль, все отчаяние, скопившееся во мне, – все выплеснулось наружу Словом.

Я обернулся и, увидев хохочущее, ехидное, насмехающееся лицо дружка Кнуда, прошептал: