Книга Крест княгини Тенишевой, страница 26 – Людмила Горелик

— Дягилев-то русский балет задумал в Париже воссоздать! — начал Рерих.

— За что он только не берется! — осуждающе вздохнула Четвертинская.

— Наш пострел везде поспел! — поддержал Лидин.

— Если он проявит такой же апломб, как при создании «Мира Искусства», вряд ли ему удастся эта затея. — резюмировала Тенишева. Некогда она спонсировала этот журнал и рассорилась с руководителями. Поэтому Дягилева не любила. — Он считается только с собой, — добавила она. — А это не идет на пользу дела.

Столь же неодобрительно отозвались о Баксте, упомянули Иду Рубинштейн, осудив ее слишком откровенные танцевальные костюмы.

— Я не ханжа, но она совсем потеряла чувство меры. Это уже болезнь, на грани маразма. Мы перед отъездом видели ее на сцене — она танцевала совсем голая! — сказала Вера Рябушинская. Надин поддержала ее, состроив иронически-унылую физиономию и печально кивая при этом.

Больше всего злобы вызвал Репин. Тенишева в свое время общалась с этим известным художником много, и он раздражал ее меркантильностью: в его манере было долго и настойчиво напрашиваться на написание портрета, а потом требовать за него большие деньги. Причем, с Тенишевыми этот финт он совершал неоднократно.

— Ни мне, ни князю, разумеется не было жалко денег, но зачем же притворяться другом? — пожимала плечами Мария Клавдиевна. — Кстати, эти портреты мне не нравятся, а уж Вячеслав их совершенно не одобрял. Он и принимал-то Репина, главным образом, из снисхождения к моим прихотям.

— Репин художник посредственный, — добавил Лидин. — его слава сильно раздута.

И все согласились, а кто не согласился, тот промолчал.

Почти не принимавшие участия в общей беседе мисс Роджерсон и Ольга Базанкур испытывали разные чувства. Англичанка не слишком вникала в смысл неинтересного для нее разговора, отмечая только новые русские обороты и незнакомые слова. Она была практична и, присутствуя (как она считала, по служебной обязанности) в обществе хорошо образованных носителей языка, старалась умножить свои лингвистические познания. Ольга Георгиевна, напротив, с большим вниманием погружалась в содержание диалога. Хотя говорили о личных качествах знаменитых людей, которые были ей хорошо известны как читательнице журналов и носительнице русской культуры, Ольга не имела с ними личного знакомства и потому ничего не могла добавить в общий разговор. Однако ее чрезвычайно занимала эмоциональная сторона беседы. Общество было новое для нее и сами присутствующие интересовали ее даже более, чем те, о ком они вели речь.

«Сплошное злословие! — думала она. — Не ожидала от них! Ни о ком ни одного доброго слова! Я и сама не слишком добра, и тоже могу острое словцо запустить, но меня оправдывают тяжелые жизненные обстоятельства, мой трудный путь… А они — то с чего озлобились? У них ведь все прекрасно, и без особых усилий с их стороны идет. Рерих знаменит и прекрасно зарабатывает, он очень богат, о Тенишевой и не говорю, в райском саду живет, Рябушинские вообще никаких трудностей в жизни не видели и не увидят, их жизнь как по маслу расписана от рождения и на годы вперед, особенно у Надин… И такая злоба!».

Наконец, перешли к обсуждению статей Жиркевича. Здесь и Базанкур могла принять участие в разговоре: дело это ее интересовало и она была в нем на стороне княгини.