Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 20 – Тианна Ридак

С Мартой они негласно решили не видеться. Та интенсивность, что связала их у Амаи, требовала передышки и осмысления. Теперь их общение свелось к коротким, отточенным сообщениям, где итальянский язык становился идеальной ширмой для невысказанного. Ренато мог запросто написать ей: «Qui la luce è opaca senza i tuoi occhi color di foglia di tè nel primo infuso. La mia tela si rifiuta di parlare. Accetti di fare da interprete?» (с итал. — Здесь свет тусклый без твоих глаз цвета чайного листа в первой заварке. Мой холст отказывается говорить. Согласна выступить переводчиком?)На что Марта могла с юмором ответить: «Tè? Allora preparati a un infuso forte e un po» tannico. Oggi ho troppa sostanza per essere una bevanda leggera. A domani, mio raffinato intenditore' (с итал. — Чай? Тогда готовься к крепкому и терпкому настою. Сегодня во мне слишком много сути, чтобы быть лёгким напитком. До завтра, мой изысканный ценитель). И так могло быть несколько раз среди дня или под вечер, и Ренато это нравилось, в этом был свой шарм и интим. Он знал, что Марта не приедет, пока он сам не заберёт её от куда бы то ни было: коттедж, галерея, какая-нибудь выставка на краю света или любой конец географии. Главное — он приедет за ней, к ней, а не наоборот, но пока в этом не было столь жгучей необходимости для самогоРенато. Он примерял на себя образ нового Ренато Рицци, придирчиво разглядывая каждую деталь, каждый уголок второго этажа своей съёмной квартиры. В мастерской пахло масляными красками, скипидаром и чуть выветрившейся фотографической химией. Стол был завален тюбиками с краской, кистями, блокнотами с набросками. Всё здесь дышало его прошлой и будущей работой, но в этом хаосе он чувствовал себя свободно. На белой стене, прямо напротив мольберта, теперь висели рядом две маски. «Расколотый кокон» Ренато: тёмный, с контрастом грубых и гладких плоскостей, с его единственной, всевидящей прорезью. А справа от него маска Марты, названная Амаей «Озеро в час рассвета». Она была сделана из светлого клёна и отполирована так, что напоминала поверхность озера в предрассветный час. Её форма была мягче, без резких углов, а вместо черт лица на ней играли лишь отблески света, ложась призрачными бликами. Если маска Ренато требовала ответа, то маска Марты задавала тихий, бесконечный вопрос. Они висели вместе, как воплощение диалога: конфликт и отражение, твёрдость и текучесть.

Марта оставила свою маску ему в день отъезда из коттеджа.

— Она должна быть у тебя, — сказала она, уже стоя на пороге. — Потому что ты единственный, кто видит не просто отражение, а то, что в нём может отразиться. Я ещё не готова смотреть на это каждый день. А ты… Ты можешь. Тебе нужен этот взгляд со стороны, чтобы помнить…

Она не стала объяснять дальше, но он понял. Маска была одновременно и доверием, и напоминанием, она говорила: «Я показываю тебе свою возможность быть другой. Ты, создающий красоту, помоги этой возможности стать реальностью. И не дай мне забыть, кем я могу быть, когда перестану быть просто отражением чьих-то ожиданий».

Теперь, глядя на две маски, Ренато ловил себя на мысли, что они ведут безмолвный диалог. Его маска спрашивала: «Кто я?». Её маска отвечала: «А кто я могла бы быть?». И в пространстве между этими вопросами рождалось напряжение, необходимое для чего-то нового.