Книга Колодец желаний. Исполнение наоборот, страница 99 – Чулпан Тамга

Они медленно, не спуская глаз с Кирилла, стали отступать к выходу, пятясь, стараясь не поворачиваться спиной. Тот не двигался, не пытался их остановить. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с тем же научным любопытством, смешанным теперь с лёгкой, снисходительной улыбкой.

— У вас есть меньше суток, — напомнил он им на прощанье, его голос мягко донёсся в тяжёлом воздухе. — И ваш единственный шанс остановить меня — это то самое «отключение», в котором вы меня обвиняете. Отключить Колодец, чтобы я не мог его заразить. Ирония судьбы, не правда ли? Чтобы спасти чудо, вам придётся его убить. По-вашему.

Они не ответили. Вышли из круга мерцающего света установки, шагнули в густую, почти физическую темноту цеха и, наконец, вырвались наружу, в ледяную, чистую, обжигающую лёгкие ночь.

Только оказавшись за пределами забора, в относительной безопасности пустыря, они остановились, опёршись о холодные, шершавые кирпичи той же стены, и перевели дух. Дрожь, которую они сдерживали внутри, вырвалась наружу — руки у обоих тряслись, у Веры подрагивали колени. Она сползла по стене, присев на корточки, и опустила голову на колени.

— Чёрт, — выдохнула она, и её голос сорвался на хрип. — Чёрт, чёрт, чёрт. Всё хуже, чем я думала. В тысячу раз хуже.

— Да, — согласился Артём, прислонившись к стене. Он чувствовал, как его колотится сердце, отдаваясь глухой болью в висках. В горле стоял ком. — Но мы получили данные. Мы видели. Мы поняли принцип. Это... это уже что-то.

— Видели чудовище, — прошептала Вера, не поднимая головы. Она дотронулась до Морфия. Тот всё ещё был сжат в твёрдый, холодный, безжизненный комок, как камень. — И он... он его узнал. Я чувствовала.Сквозь весь этот страх, сквозь оцепенение... Морфий... он его знает.

Артём посмотрел на неё, на её согнутую, уязвимую спину, на пальцы, судорожно сжимающие комок тьмы на её шее.

— Что ты имеешь в виду? Что значит «знает»?

— Я не знаю, — она затрясла головой, не поднимая её, и в её голосе блеснули слёзы — не тихие, а яростные, от бессилия и страха. — Но когда Левин смотрел на нас, когда он говорил... Морфий... он не просто боялся. Он... тосковал. Как будто видел что-то до боли знакомое. Что-то родное и ужасное одновременно. Как... как свою обратную сторону. И это страшнее всего. Страшнее этой его дурацкой машины.

Они стояли в темноте, под холодными, безучастными звёздами, едва видными сквозь дымку городского света, а сзади, в чреве старой фабрики, пульсировало чудовище, вынашивающее конец их мира, тихого и абсурдного. И в тишине, казалось, было слышно, как тикают часы. Незримо, неумолимо.

До Нового года — меньше суток.

1.

Вернуться на фабрику «Большевичка» после всего было актом либо безрассудной храбрости, либо полного отчаяния. Артём склонялся ко второму.

Решение пришло глубокой ночью, когда он в своём кабинете бился над анализом данных, собранных во время первого визита. Запись с аудиодатчиков, показания сканера, его собственные зарисовки установки — всё это складывалось в жутковатую, но всё ещё неполную картину. Однако на спектрограмме Артём заметил тревожный тренд: энергетическая сигнатура установки росла не линейно, а по экспоненте. Как будто внутри кристалла шла цепная реакция. Если так продолжится, к полуночи он достигнет критической массы — и тогда уже не важно, выпустит его Левин в Колодец или нет; он взорвётся сам, выплеснув весь этот концентрированный эгоизм в эфир Хотейска. Нужно было действовать сейчас.