Книга Мой телефон 03, страница 101 – Мария Ким

– Больная совесть общества, – ответил Ренат. – Не лечит, а просто болит.

– И где оно, новогоднее чудо?

– Ты, – пробормотал сквозь сон фельдшер. – Чудо – это ты.

И расплескался заливистым храпом. Над городом вставало солнце.

Я огляделась. Лужица была совсем небольшой. Сгустки свернувшейся крови под фонарями дневного света казались черными. В углу прилежался угрюмый сверток на три кило весом. Продолговатый кулек в клетчатом шерстяном одеяльце. Смотреть на него было нельзя, но нужно. Невозможно. Обязательно.

– Да, – сказал Ваня. – Все так и есть.

Надо было всеми словами утвердить реальность происходящего.

– Да, – сказала я. – Так все и было. Звони.

И Ваня позвонил.

Оттого, что территорию больничного сквера некая убогая фантазия в прошлом столетии засадила тополями, сквер приобрел мрачную атмосферу кладбища. За полсотни лет тополя вымахали, изрешетили небо лысыми осенними ветками, а в кроне деревьев стая ворон разместилась своими гигантскими махровыми гнездами. Внизу было тихо, среди вершин подвывал ветер. Половина фонарей в сквере не горела.

– Да, – говорил в трубку Ваня. – Да-да-да, – забивались гвозди. – Живая. Мертвый. Забрали. Забирать не стали. В больницу? В морг? Ждать не стали. Ждем.

– Сколько? – Я закурила одну сигарету и сразу достала из пачки вторую. Курить полагалось вдумчиво, и не меньше чем полпачки.

– Отзвонятся. Я думаю, что… – Ваня повернулся к ветру спиной, прикрывая огонек, – думаю, что надолго. Но я не знаю. У меня такого раньше не было.

– И где нам ждать? В роддом не пустят. На улице холодно. А в машине. Там этот.

После первой сигареты я напомнила себе сменить перчатки. Грязную окровавленную пару свернула кульком и швырнула в горло мусорки в десяти шагах от машины. Промахнулась и поднимать не стала. Натянула чистую пару.

– Зачем? – лениво спросил Ваня.

– Посмотреть. – Я забралась в машину.

– Не надо, – безнадежно протянул Ваня.

Но было надо.

Перед тем как откинуть с головного конца уголок клетчатого одеяльца, я инстинктивно закрыла глаза. Открыла. Лицо было маленьким, распухшим, побагровевшим. Совсем не кукольным. Щеки – огромные, лиловые. Отекшая носопырка. Глаз не было, так, две щели-разметки. Гематома на лбу придавала черепу инопланетную форму. Долихоцефалическую, так пишут в учебниках. Я закрыла лицо лоскутом и торопливо вернулась на улицу. Тошнота подступала.

– Ну, – сказал Ваня, докуривая и доставая следующую, – рассказывай.

– Что?

– Что-нибудь. Нам тут долго стоять. А я люблю твои истории.

Один.

* * *

Моя первая смерть в присутствии. Время было за полночь. Мы катались по самым беспокойным забегаловкам города, подбирая напившихся и побитых, когда стервозная диспетчер, в народе именуемая Муравьиха, легким пассажем по клавиатуре швырнула на бригадный планшет «23.36-задых. бронх. астма – 00.10-сост. ухудш. без сознания».

– Это плохо, – сказал Ренат и поправился: – Впрочем, я не знаю.

Секрет быстрого перемещения по городским дорогам прост – следует нисколько не торопиться, быть влюбленным в полотно и иметь в наличии проблесковые маячки. Я люблю состояние дороги. Когда отражение красного сигнала светофора на мокром асфальте лишь помогает наращивать скорость в извечной погоне за временем и от него. Потому что рядом с ограничительным красным пятном в огромной дорожной луже отражаются переливы всепрощающего синего. Сквозь открытый люк слышно, как на крыше гудит движок маячка, над головой разливается сияние. Сигнал светофора сменяется на зеленый, но его мы уже давно оставили позади. Красный – цвет крови, зеленый – жизни, а синий – это небо. Оно разрешает. На повороте во двор приходится тормозить. Припаркованные машины перекрыли проезд, оставив невозможно узкий просвет. Машина становится жидкой и синим переливчатым ручьем пробирается к подъезду. Низкая тополиная ветка полоснула по стеклу. Машина остановилась.