Книга Мой телефон 03, страница 84 – Мария Ким

– Не выживет, – внезапно говорит татарин.

– Процентаж низкий, течение легкое, прогноз хороший, место в больничке выбили, ты думаешь?

– Говорю, не выживет.

Война за человечность на этом участке проиграна. Люди победили, человеки проиграли, человеческое, челнок, вечность. Докурили.

Возвращаюсь на станцию, сдаю смену, светает. За ночь собрала 10 флаконов, пишу Погодину, куда передать. Ответ приходит: «Поздняк, умер». И куда их теперь?

Идет снег.

Солонка и сахарница на кухонном столе были украшены кусками лейкопластыря с размашистыми буквами «СОЛЬ» и «САХАР». Коробки с крупами подписаны шрифтом чуть поменьше, но тем же маркером и тем же размашистым почерком. В этой квартире подписано было все. Посуда, ящики с инструментами, бытовая техника, предметы личной гигиены в ванной, маршруты передвижения по всей квартире, подробные схемы со стрелочками. До крупногабаритной мебели и украшений руки инвентаризатора пока не дошли. Зато на холодильнике творилось настоящее графоманское безумие: списки продуктов, дел на день, неделю и месяц, имена друзей и знакомых и все те же схемы: стрелочки, квадратики, условные обозначения. Стены были увешаны обрывками бумаги, причем среди заметок и списков попадались изречения классиков, преимущественно на английском. Среди этого письменного безумия я чувствовала себя исписанным обожженным листом бумаги, несущимся непонятно куда и не пойми зачем.

Хозяйка квартиры появилась незаметно. Ольга Аркадьевна двигалась легко и осторожно, походкой, свойственной всем дамам ее возраста, не обремененным метаболическим синдромом. Возраст же наделил ее древесной хрупкостью, которая произрастает из многолетней коры выносливости и силы. Она красивая. Ей за пятьдесят, может, чуть больше, но это не имеет никакого значения. Она из тех, чья красота вне времени, потому что неразрывно сплетена с природной живостью ума, трудолюбием, легкостью бытия. Там, куда занесет ветер семена одуванчика, пустят они корни.

– Привет, – сказал Белоусов, – ты в порядке?

* * *

В дверь комнаты постучали. На пороге стоял Павел Андреевич. Тогда он тоже спросил, в порядке ли я. Так он приветствовал всех, с кем давно не виделся. Сашка была на работе, и я пригласила его зайти. Поставила чайник, вскрыла подаренную пациентом коробку хороших конфет. Едва дымящаяся кружка оказалась в руках Белоусова, он заговорил о деле.

– Есть одна пациентка, – сказал Белоусов, – моя хорошая знакомая. Я выписал ей системы. Надо прокапать на дому. Я знаю, ты на скорой, значит, хорошо делаешь. В долгу не останусь.

Павел Андреевич преподавал неврологию в моем колледже. Невысокий, сутулый, выглядел он не на свой возраст, а раза в два моложе. Даже сейчас, глядя на него, осунувшегося, будто чем-то придавленного, я бы не дала ему его паспортных 47 лет. Еще в колледже я думала, что, если взять да выпрямить Павла Андреича, и сменить дурацкие очки на линзы, да приодеть, оставив его строгий академический стиль, но хотя бы подобрать рубашку и галстук по цвету, был бы не скромный невролог, а ведущий прогноза погоды на телевидении. Личной жизни, насколько мне было известно, у Белоусова не было вовсе. Не то чтобы он избегал женщин, а существовал как будто мимо них, и оттого женщины его попросту не замечали. Преподаватель из Белоусова был никудышный, а врач – талантливый. Он мог пояснить что угодно самым простым языком, но лишь наедине. Белоусов мне всегда нравился, и я согласилась ему помочь.