Книга Контракт для герцогини, страница 23 – Ада Нэрис

Он протянул ей перо.

В этот момент Эвелина почувствовала это физически. Лёгкий, ледяной ветерок, дующий из прошлого. Он срывал с неё последние, невидимые нити, связывавшие её с прежней жизнью — с неосторожной девичьей свободой, с легкомысленными надеждами, с тёплым, но таким уязвимым миром её отчего дома. Последний мост догорал у неё за спиной. Впереди была только эта бумага и бездна неизвестного.

Её рука не дрогнула. Она взяла перо. Чернила на острие были густыми, чёрными, как та ночь в зимнем саду. Она поставила свою подпись: «Эвелина Уинфилд». Рядом с его. Их имена теперь были связаны навеки — не любовью, не клятвой, а чернилами и прагматизмом.

Он взял документ, достал из другого ящика массивную серебряную печать с фамильным гербом — вздыбленным грифоном. Нагрел её сургуч над пламенем свечи, капнул на бумагу рядом с их подписями алую каплю. И с нажимом, без тени сомнения, вдавил печать в мягкий материал.

Глухой, окончательный щелчок отозвался в тишине кабинета.

Сделка заключена.

Он отложил печать, его пальцы стряхнули несуществующую пыль.

— Поздравляю, — сказал он, и в этом слове не было ни капли радости. Это была формальность. — Официальное объявление о помолвке появится завтра. Свадьба — через две недели. Вам следует начать готовиться.

Он встал, показывая этим, что аудиенция окончена. Эвелина тоже поднялась. Ноги держали её. Она больше не была леди Эвелиной Уинфилд, объектом сплетен. Она была Эвелиной Блэквуд, герцогиней Олдридж. Пока — только на бумаге. Но игра, самая опасная и сложная в её жизни, уже началась. И первый ход, маленькую, но значимую уступку, она только что выиграла.

Две недели промчались как одна долгая, тревожная ночь, наполненная мерцанием шёлка, шелестом бумажных выкроек и безмолвными взвешиваниями каждой фразы в письмах от будущей свекрови, которых, к счастью, не последовало. И вот настало утро, которое должно было раз и навсегда разделить её жизнь на «до» и «после».

В её девичьей комнате в доме отца, уже казавшейся чужой, царила не радостная суета, а сосредоточенная, почти военная подготовка. Платье, доставленное из ателье герцога накануне, не висело на видном месте для всеобщего восхищения. Оно ожидало её на манекене, как доспехи перед турниром.

Это было творение из тяжелого серебристо-белого атласа, лишённое кружев, рюшей и вычурного декора. Линия — строгая, почти архитектурная. Высокий воротник обрамлял шею, длинные рукава сужались к запястьям. Лиф был закрытым, лишь тонкая вышивка серебряной нитью по подолу и манжетам, имитировавшая морозные узоры, намекала на роскошь. Оно не украшало. Оно облачало. Превращало Эвелину в монумент, в символ, в живую печать на их контракте. Когда горничная застёгивала последнюю пуговицу сзади, ткань с мягким шелестом сошлась, и Эвелина почувствовала, как тяжесть атласа придавила её плечи. Это был не вес платья. Это был вес титула.

В зеркале на неё смотрела не невеста. Смотрела будущая герцогиня Блэквуд. Бледная, с безупречно уложенными волосами, скрытыми под фатой из того же серебристого тюля, с глазами, в которых горел не свет счастья, а холодное, ясное пламя решимости. Она взяла в руки букет — не пышные розы, а строгие белые каллы и веточки мирта, связанные серебряной лентой. Холодное оружие флориста.