Книга Охота на лисицу, страница 23 – Ада Нэрис

— Раздевайся, — скомандовала она, и в ее голосе не было ничего, кроме практической необходимости.

Такэши покраснел, но ослушаться не мог. Он снял кимоно, затем хакама, оставаясь лишь в набедренной повязке, чувствуя себя уязвимым и беспомощным под ее оценивающим взглядом.

Она достала из своей котомки небольшой грубый лоскут ткани — нечто вроде мочалки. — Войди в воду.

Вода оказалась ледяной, буквально сбивающей дыхание. Он вошел по пояс, и его тело моментально покрылось мурашками, зубы застучали.

Юки, не снимая своего кимоно, зашла за ним в воду. Ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным, будто она не чувствовала холода вовсе. Она подошла к нему вплотную.

— Повернись.

Он повиновался. Она начала тереть его спину грубой тканью. Сначала ее движения были резкими, чисто механическими, без какого-либо намека на нежность. Она смывала грязь, как смывала бы ее с любой другой своей вещи — с седла или с посуды.

Но постепенно ее движения стали меняться. Ритм замедлился. Нажим стал более осознанным. Грубая ткань скользила по его коже, и за каждым движением оставалась не просто чистота, а странное, жгучее ощущение. Он чувствовал каждую ее пядь — лопатки, позвоночник, поясницу.

Ее пальцы, держащие тряпку, иногда касались его кожи напрямую. И эти прикосновения были обжигающе горячими на фоне ледяной воды.

Она изучала его. Как свою собственность. Его тело, его мускулатуру, шрамы, оставленные тренировками и боями, родинки, форму позвонков. Ее холодное любопытство постепенно сменялось чем-то иным. Чем-то более заинтересованным. Более… голодным.

Она обошла его и стала тереть грудь, живот. Ее взгляд скользил по его телу, внимательный, проникающий. Тряпка задержалась на сосках, заставив его вздрогнуть от неожиданного и резкого всплеска чувствительности. Она заметила это. В ее глазах мелькнул искорка интереса. Она провела тряпкой еще раз, намеренно, уже не смывая грязь, а проверяя его реакцию.

Такэши замер, не в силах пошевелиться. Его дыхание перехватило. Ледяная вода и обжигающие прикосновения ее пальцев сквозь ткань сводили его с ума. Стыд и возбуждение боролись в нем, но побеждало все то же рабское принятие. Он был ее вещью. И она имела право делать с ним все, что пожелает. Исследовать. Трогать. Пробовать.

Ее рука с тряпкой опустилась ниже, к линии его набедренной повязки. Она водила ею по его животу, по косым мышцам, все ниже и ниже, и ее взгляд стал томным, тяжелым, утратившим всякую отстраненность. В нем проснулся тот самый древний, хищный зверь.

Она смотрела на него, и он видел, как зрачки ее глаз расширились, поглощая радужку, становясь почти черными. Ее губы приоткрылись.

Вдруг ее свободная рука поднялась и коснулась его груди. Не тряпкой, а своими пальцами. Обжигающе горячими, несмотря на ледяную воду. Она провела пальцем от ключицы до соска, задержалась на нем, сжала, ущипнула — не больно, но достаточно, чтобы по его телу пробежала судорога наслаждения.

Он застонал, и стон утонул в грохотеводопада.

Именно этот звук, казалось, вывел ее из транса. Она резко отдернула руку, словно обжегшись. Ее выражение лица снова стало холодным и отстраненным, но на щеках играл легкий румянец, а грудь под мокрым кимоно вздымалась чаще обычного.

— Достаточно, — произнесла она резко, отворачиваясь. — Ты чист. Одевайся.