Книга Эгоистичная принцесса, страница 12 – Ада Нэрис

Она прошла мимо придворных, не удостоив их взглядом, поднялась на помост и опустилась на трон. Её движения были лишены театральности, с которой она обычно начинала эти «заседания». Ни взмаха руки, ни уничижительного взгляда, скользящего по собравшимся. Она просто сидела, положив руки на подлокотники, и смотрела прямо перед собой — на дрожащего на коленях старика и на увядшие цветы у его ног. Эта тишина, это отсутствие немедленной ярости было страшнее любой бури. Придворные переглядывались краешком глаз, в их душах клокотала буря недоумения. Где крик? Где бросок какой-нибудь драгоценной безделушки в сторону провинившегося? Где тот знакомый, леденящий душу голос, возвещавший о расправе? Вместо этого — ледяное, давящее молчание.

Садовник Генрих, почувствовав на себе её взгляд, сжался ещё больше, будто пытаясь стать невидимым, раствориться в каменном полу. Он приготовился услышать роковые слова. Закрыл глаза, мысленно прощаясь с белым светом.

И тогда Скарлетт заговорила. Её голос прозвучал в звенящей тишине, но это был не тот пронзительный, полный яда и гнева инструмент, который все знали. Это был ровный, низкий, почти монотонный голос. В нём не было ни капли эмоций. Он был подобен скольжению лезвия по льду — холодному, чёткому, беззвучному в своей смертоносной эффективности.

— Встань, — произнесла она, обращаясь к садовнику. Эти два слова, лишённые как снисходительности, так и угрозы, прозвучали так неожиданно, что старик вздрогнул, как от удара, и не сразу осознал их смысл. Он медленно, не веря своим ушам, поднял голову, уставившись на неё мутными от страха глазами.

Скарлетт не стала повторять.Она перевела свой бесстрастный взгляд на главного распорядителя дворца, стоявшего у подножия трона с пергаментом и пером в руках, готового записывать приговор.

— Дело о порче имущества короны, — продолжила она тем же ровным тоном, — считается исчерпанным. Наказание отменяется.

В зале пролетел едва слышный, всеобщий выдох — не облегчения, а чистейшего, беспомощного изумления. Челюсти придворных чуть не отвисли. Распорядитель замер с пером в воздухе, его лицо выражало полную неспособность понять услышанное. Он даже инстинктивно переспросил, прошептав:

— Про… прощение, ваше высочество? Наказание… отменяется?

Скарлетт медленно кивнула, один раз, как бы подтверждая невероятный факт.

— Именно так, — её голос приобрёл лёгкий, почти циничный оттенок. — Тратить понапрасну людские ресурсы на столь ничтожный проступок — нерационально. Старик знает своё дело. Пусть возвращается к работе и впредь будет осмотрительнее. Ущерб, — она слегка коснулась взглядом увядших роз, — несоизмерим с потерей обученного садовника. В моих садах каждый умелый пара рук на счету.

Она произнесла это так, будто обсуждала не жизнь человека, а поломку садовой тележки или неэффективный расход удобрений. В её тоне не было милосердия, не было жалости, не было даже снисхождения. Была лишь холодная, бездушная прагматика. Расчёт. Оценка стоимости. Она отменяла казнь не потому, что пожалела старика, а потому, что посчитала его смерть нерентабельной тратой «ресурса». Это было чудовищно. Это было непостижимо. Это ломало все представления о том, как должна вести себя Принцесса Алых Лепестков.

Сказав это, она поднялась с трона. Её движение было столь же плавным и лишённым эмоций, как и всё её поведение. Она бросила последний, ничего не выражающий взгляд на остолбеневшего садовника, который всё ещё стоял на коленях, не в силах пошевелиться, затем обвела взглядом зал, встретившись с десятками пар глаз, полких смятения и ужаса, и, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла той же дверью, исчезнув в полумраке коридора так же внезапно и тихо, как и появилась.