Книга Эгоистичная принцесса, страница 15 – Ада Нэрис

Слух, подобно лесному пожару, раздуваемому встревоженным ветром, не просто покинул зал аудиенций — он сжёг дотла привычные тропы мышления и породил на выжженной почве новые, причудливые и пугающие побеги. В течение считанных часов весть о «помиловании» садовника облетела весь дворец, просочилась за его стены в город, обрастая с каждым пересказом новыми, всё более невероятными деталями. Но в самом эпицентресобытий, среди тех, кто видел всё своими глазами, царила не лихорадочная сплетня, а тяжёлая, сосредоточенная работа ума. Придворные, советники, старшие слуги — все, чья жизнь и карьера зависели от умения угадывать малейшие оттенки настроения своей госпожи, теперь собрались в маленькие, тревожные группки в пустых залах, на укромных балконах, в полутьме библиотек, чтобы обсудить, обдумать, вычислить.

Сначала простое изумление сменилось потоком версий и догадок. Их тихие, серьёзные голоса, лишённые теперь даже оттенка обычной светской болтовни, звучали как доклады разведчиков на военном совете.

— Это никакое не милосердие, — уверенно заявил пожилой граф Вейларт, поправляя орден на груди. Его глаза, похожие на щёлочки, были полны подозрительности. — Милосердие — это эмоция. У слабых. У неё не было ни капли эмоций. Это был расчёт. Чистый, холодный, как горный ручей, расчёт.

— Но какой смысл? — парировала его молодая жена, леди Камилла, нервно теребя веер. — Сохранить жизнь старому садовнику? Какой в нём расчёт? Он не воин, не дипломат, не шпион. Он копается в земле.

— Именно в этом и вопрос! — воскликнул молодой, амбициозный барон Элрик. — Если она сохраняет жизнь такому ничтожному, с нашей точки зрения, человеку, значит, она видит в нём какую-то ценность, которой не видим мы. Или… или она меняет сами принципы оценки. «Людские ресурсы». Она говорила о людях, как мы говорим о запасах зерна или состоянии казны.

Эта мысль — о смене принципов — прозвучала особенно зловеще. Все задумались. Менять капризную жестокость на холодную прагматику — было ли это лучше? Жестокость была хоть и ужасна, но предсказуема. Она следовала своим, извращённым, но понятным законам: оскорбил — страдай, разозлил — умри. Прагматика же была безликой, бездушной машиной. Она могла пощадить сегодня того, кто вчера был бы обречён, а завтра — уничтожить того, кого все считали неприкосновенным, просто потому, что его «ресурс» исчерпался или перестал быть эффективным.

— Вы помните её взгляд? — тихо спросил один из камергеров. — Она смотрела на старика, но не видела его. Не видела страха, слёз, старости. Она видела… единицу. Единицу в какой-то своей, внутренней колонке расчётов. И решила, что вычеркивать эту единицу сейчас — невыгодно.

— Может, она готовится к чему-то большому? — предположилаодна из фрейлин, бледная как полотно. — К войне? К масштабным проектам? И теперь ей нужны все рабочие руки, даже самые старческие? Или… или она проверяет нас? Проверяет, как мы отреагируем на её новую… политику?

— Это больше похоже на начало долгой игры, — мрачно заключил главный распорядитель, до сих пор не оправившийся от шока. Он сидел, уставившись в пустой бокал. — Она отказалась от лёгкой, быстрой добычи — от казни, которая приносила ей лишь минутное удовольствие и укрепляла страх. Вместо этого она выбрала что-то иное. Посадила в наши головы червяка сомнения. Заставила нас не просто бояться, а гадать. А тот, кто гадает, тот уже вовлечён. Он уже играет на её поле, даже не зная правил.