Книга Эгоистичная принцесса, страница 13 – Ада Нэрис

Оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым, прерывистым дыханием старика Генриха, и десятки умов, отчаянно пытающихся осмыслить только что произошедшее чудо, которое было страшнее любой жестокости.

Мгновение, последовавшееза тем, как тяжёлая дверь за троном беззвучно закрылась, поглотив строгую фигуру принцессы, было наполнено не тишиной, а её полной, оглушительной противоположностью — вакуумом смысла. Воздух в зале, только что сгущённый до состояния льда, не растаял и не пришёл в движение. Он застыл, превратившись в некую прозрачную, плотную субстанцию, в которой замерли все присутствующие, как насекомые в янтаре. Они не двигались, не дышали, уставившись на пустой трон, на помост, на распахнутую дверь, будто ожидая, что это была лишь пауза, розыгрыш, и сейчас всё вернётся на круги своя: принцесса выскочит обратно с искажённым от ярости лицом и потребует немедленно выполнить изначальный, «правильный» приговор.

Но дверь оставалась закрытой. Трон пустовал. И лишь на полу продолжал сидеть старый садовник Генрих, его тело всё ещё сведено судорогой ожидания смерти, а разум абсолютно неспособный обработать то, что только что произошло. Он медленно, с невероятным усилием, поднял дрожащую руку и ущипнул себя за кожу на другой руке. Боль была реальной. Он был жив.

Это простое, физическое осознание действовало как сигнал, разбивающий лёд всеобщего ступора.

Сначала дрогнул, а затем рухнул на колени главный распорядитель. Не от слабости, а от абсолютной потери почвы под ногами. Свиток пергамента выпал из его ослабевших пальцев и с лёгким шелестом покатился по мрамору. Звук падения, такой незначительный, казалось, раздался громовым раскатом. Он уставился на свои пустые руки, а затем перевёл растерянный, почти умоляющий взгляд на ближайших придворных, как бы ища у них подтверждения, что он не сошёл с ума, что он действительно слышал то, что слышал.

И по залу прокатилась волна. Не звука, не движения — волна чистого, неконтролируемого смятения. Словно статуи ожили. Плечи вельмож, затянутых в вышитые камзолы, дёрнулись. Головы повернулись друг к другу с неестественной резкостью. Глаза, полные ещё недавно лишь страха, теперь выражали полнейшую, животную растерянность. Это было непонимание фундаментального закона природы. Солнце взошло на западе. Вода загорелась. Принцесса Скарлетт проявила не просто снисхождение — она проявила что-то вроде… расчёта. И это было в тысячу раз страшнее.

Шёпот родился не сразу. Сначала это были лишь короткие, прерывистые выдохи, клекот удивления, застрявшийв горле. Потом, будто пробивая плотину недоверия, полились первые, робкие слова, произнесённые так тихо, что их мог уловить лишь сосед, стоящий вплотную.

— Он… он жив? — просипела пожилая фрейлина, её искусно напудренное лицо стало землистым. — Она сказала… «отменяется»?

— Никакой казни? — отозвался молодой камергер, его глаза были круглыми, как блюдца. Он бессознательно потер ладонью шею, словно проверяя, цела ли его собственная. — За порчу её роз? Этого не может быть. Я, наверное, сплю.

— «Людские ресурсы»… — пробормотал советник в тёмно-зелёном, повторяя слова принцессы, словно заклинание. — Она назвала старика Генриха «ресурсом». Как мешок удобрений или лопату.

Постепенно шёпот набирал силу, смелость, превращаясь в гул недоумённого бормотания, который начал заполнять зал, вытесняя гнетущую тишину.