Книга Эгоистичная принцесса, страница 14 – Ада Нэрис

— Что это было? Милость? — спросила одна из младших служанок, прижимая к груди поднос, который она держала «на всякий случай». Её голос дрожал.

— Милость? У неё? — тут же отрезала её более опытная горничная, с лицом, на котором читалась усталость от многих лет службы. — Ты с ума сошла? Это не милость. Когда она в последний раз была милостива? Никогда. Это что-то другое.

— Может, она больна? — предположил кто-то из задних рядов. — Температура. Бред. Завтра одумается и прикажет всех нас высечь за то, что не выполнили приказ.

— Нет, — возразил другой, пожилой слуга, качающий головой. — Вы видели её глаза? В них не было ни огня, ни лихорадки. Был… лёд. Ровный, спокойный лёд. Она это обдумала. Рассчитала.

— Но почему? — это был всеобщий, немой вопрос, витавший в воздухе. — Зачем сохранять жизнь какому-то старику? Что она с этого имеет?

Ответа не было. И от этого отсутствия понятной, пусть и ужасной, логики, страх лишь возрастал, меняя свою природу. Из страха перед предсказуемой жестокостью он превращался в страх перед непознаваемым, перед новой, неведомой игрой, правила которой были никому не ясны.

Тем временем слухи, подобно живому существу, уже начали расползаться за пределы зала аудиенций. Стоявшие у дверей гвардейцы, сохраняя каменные лица, уже ловили обрывки шепота. Одна из служанок, более бойкая, выскользнула через боковую дверь, и её быстрые шаги застучали по коридору, неся весть на кухни, в прачечные, в каморки младшей прислуги.

— Слышали? Садовника Генриха не казнили!

— Врёшь! Не может быть!

— Клянусь! Сама слышала! Она сказала… «ресурсы» какие-то…

— Колдовство! На неё навели порчу! Или разум помутился!

— Молчи, дура! А то услышат и тебя в «ресурсы» запишут!

Слух множился, обрастал невероятными подробностями. Кто-то утверждал, что принцесса лишь холодно усмехнулась и велела выпороть садовника вместо казни (хотя приказа о порке не было). Кто-то шептался, что она посмотрела на розы, и те чудесным образом ожили, поэтому гнев её утих (никакого чуда не произошло). Но суть оставалась одна: незыблемый закон дворца — «тронул розу принцессы — готовься к смерти» — дал первую, зловещую трещину.

А в центре зала, под перекрёстными взглядами сотен глаз, старик Генрих наконец с нечеловеческим стоном поднялся на ноги. Его колени подкашивались. Двое молодых слуг, опомнившись, кинулись к нему, чтобы поддержать. Они вели его, почти несущего, к выходу, а он всё бормотал одно и то же, смотря в пустоту:

— Жив… Я жив… Я жив..

И пока его уводили, а зал постепенно пустел, наполняясь лишь приглушённым, встревоженным гомоном, каждый уходящий уносил с собой один и тот же вывод, сформировавшийся в умах независимо друг от друга. Это не было добротой. Не было переменой сердца. Это было начало чего-то. Какого-то нового, непонятного и оттого ещё более страшного плана. «Алая Роза» что-то замышляет. И если сегодня она перестала рубить головы за срезанные цветы, то что же она намерена рубить завтра? И чьи головы теперь окажутся на плаху, раз уж она решила «беречь ресурсы»?

Страх не исчез. Он видоизменился, стал более сложным, более изощрённым. Теперь он был смешан с ядовитым любопытством и тягостным ожиданием следующего хода в игре, правила которой знала лишь одна-единственная игрок — сама принцесса Скарлетт. И этот новый, неизвестный страх был, пожалуй, хуже старого, понятного ужаса.