Книга Эгоистичная принцесса, страница 29 – Ада Нэрис

И если Тиара — пешка, то возникает новый, ещё болеесложный и опасный вопрос: в чьей же игре?

Взгляд Скарлетт, всё ещё прикованный к дрожащей сестре, стал ещё острее, ещё проницательнее. Она смотрела уже не на потенциального соперника, а на ключ. На живое доказательство того, что заговор против неё был сложнее, многослойнее, чем просто вражда двух сестёр. Тиара, со своим сиянием и народной любовью, была идеальным инструментом. Её можно было представить как невинную жертву жестокой старшей сестры, подняв против Скарлетт весь народ. Её «чудесное спасение» можно было приписать кому угодно, кто хотел бы прослыть героем (например, Рэйдо). Её можно было после всего, сломленную и благодарную, легко контролировать.

Скарлетт почувствовала, как холодная волна понимания прокатывается по её спине. Она была не единственной целью. Всё было частью большой схемы, где они обе — и «тиранша», и «светлая принцесса» — были всего лишь разменными монетами в чьей-то грандиозной игре за власть над Эврин. И теперь, глядя в полные ужаса глаза сестры, Скарлетт впервые за всю свою новую жизнь усомнилась не только в фактах, но и в самой основе своего мстительного плана. Месть слепой ярости могла быть направлена не туда. Чтобы победить, нужно было видеть не отдельных врагов, а всю шахматную доску. И понять, чья рука двигает фигуры. А для этого… для этого, возможно, следовало по-новому взглянуть на эту плачущую, беспомощную пешку, которая могла знать или чувствовать больше, чем казалось.

Осознание пришло к ней не как озарение, а как холодная, неумолимая констатация факта, выжженная в памяти болью и унижением. В прошлой жизни, в тот последний миг на эшафоте, когда грубые руки стражников скрутили её, лишив возможности жеста, движения, когда её собственная магия, такая яркая и разрушительная на поле боя или в зале суда, оказалась бесполезной против простого физического насилия, — она поняла свою роковую ошибку. Она была сильна на расстоянии. Её воля, воплощённая в шипастых лианах, способных раздавить доспехи, и в облаках алых лепестков, режущих как бритва и ослепляющих как солнце, внушала ужас. Но всё это великолепие рассеивалось, как дым, когда противник оказывался вплотную. Когда не оставалось пространства для размаха, для жеста, для концентрации. Когда всё решала скорость, точность и сила удара, нанесённого не магией, а сталью. Её убили не магическим заклинанием. Её убили тупым, приземлённым ударом топора. И она ничего не смогла этому противопоставить, кроме собственного ледяного презрения.

Это знание, это воспоминание о полной физической беспомощности стало для неё самым жгучим, самым унизительным уроком прошлого. И в новой жизни она поклялась, что этот урок не пройдёт даром. Если её дух вернулся в прошлое, то и тело должно было стать другим. Оно должно было стать оружием не только для магии, но и для реального, ближнего боя. Оружием, которое нельзя отнять одним запретом на колдовство или внезапным нападением.

Поэтому Скарлетт начала тренироваться. Не от случая к случаю, не для вида. Она начала заниматься с фанатичным, почти безумным упорством, которое заставляло даже видавших виды оружейников и учителей фехтования смотреть на неё с невольным уважением и скрытым страхом. Каждый день, на рассвете, когда дворец ещё спал, окутанный предрассветной синевой, её силуэт в простой, тёмной тренировочной одежде уже мелькал на маленьком, уединённом тренировочном плацу, скрытом за высокой живой изгородью от любопытных глаз.