Книга Эгоистичная принцесса, страница 89 – Ада Нэрис

Оттолкнувшись от полки, он наконец пошёл в противоположном направлении. Его шаги по ковру былибесшумны, но мысли гремели сокрушительным громом. Он больше не сомневался, что у неё есть свой план. Свой, независимый, глубоко личный и, без сомнения, смертельно опасный. Эта мысль должна была бы вызывать раздражение, желание контролировать, подчинить её ход своей воле. Но вместо этого он чувствовал странное, почти головокружительное возбуждение. Как перед битвой с равным противником. Как перед разгадкой тайны, которая стоит любых рисков.

Он вышел из библиотеки в пустой, тёмный коридор дворца. Факелы в железных скобах уже потухли, оставив лишь слабый свет ночных светильников. И здесь, в этой мраморной пустоте, его настигло последнее видение. Она стояла у высокого арочного окна в дальнем конце галереи, её силуэт вырисовывался на фоне ночного неба, усыпанного звёздами. Она уже не смотрела на книги. Она смотрела во тьму за окном, и её поза была такой же одинокой и незыблемой, как у самой древней статуи в этом дворце.

Он видел её спину, прямую и гордую, видел, как холодный лунный свет серебрил контуры её плеч. И в этот миг он понял с абсолютной, ледяной ясностью: что бы она ни замышляла, какую бы опасную игру ни вела, он уже не сможет просто наблюдать со стороны. Он был втянут. Не договором, не политикой, а этой самой её сутью — этой силой, выкованной из боли, этой мудростью, купленной ценою, которую он боялся даже представить.

Он медленно отвернулся и пошёл своей дорогой, оставляя её одной в ночи. Но теперь между ними, сквозь стены и расстояния, тянулась уже не нить подозрения, а что-то иное. Нить понимания. Нить неизбежности. Игра изменилась. Теперь они были не просто игроками за одной доской. Они были двумя полюсами одной бури, и столкновение было лишь вопросом времени.

Бальный зал, преображённый в честь семнадцатилетия Скарлетт Эврин, походил на гигантскую шкатулку, вывернутую наизнанку, чтобы явить миру все свои сокровища разом. Всюду сверкало и переливалось: хрустальные подвески люстр отбрасывали на стены миллионы радужных зайчиков, золотое шитьё на бархатных портьерах мерцало при каждом дуновении, а сотни свечей в канделябрах отражались в полированном мраморе пола, словно звёзды, упавшие с неба и пойманные в каменную ловушку. Воздух был густым, почти осязаемым коктейлем из ароматов дорогих духов, увядающих цветов, воска и возбуждённого человеческого дыхания. Повсюду мелькали маски — птичьи морды, звериные рыла, усмехающиеся и плачущие театральные лики, покрытые блёстками и перьями. Но под этой пестрой, шумной личиной карнавала текла обычная, знакомая до тошноты придворная жизнь: расчёт, флирт, интрига, оценка.

В самом центре этого сверкающего водоворота, подобно двум тёмным и светлым ядрам, вращавшимся вокруг друг друга, двигались Скарлетт и Рэйдо. Танец был предписанным церемониалом, плавным и размеренным, но в их исполнении он приобрёл странную, гипнотизирующую гравитацию. Её платье, глубокого оттенка запёкшейся вишни, казалось чёрным в тени и вспыхивало кровавым отблеском при повороте. Маска, скрывавшая верхнюю часть её лица, была сплетена из чёрных страусиных перьев и усеяна мелкими алыми стразами, которые мерцали, как капли свежей крови на вороньем крыле. Его маска была простой и бесстрастной — тонкая пластина матового серебра, точно повторявшая жёсткие линии его скул и бровей, оставляющая на виду лишь губы и подбородок, а глаза скрывавшая в тёмных прорезях.