Книга И река ее уносит, страница 145 – Джихён Юн

– Господи! Что… ты с ума сошел? – воскликнула она.

Он взял с полки другую вазу.

– Ты же сказала, что хочешь сделать что-то плохое. Эта хрень очень дорогая. Уничтожать ее неправильно. Сделай что-то плохое вместе со мной. – Он бросил вазу, и она рассыпалась нефритовыми осколками. «Поверить не могу, что я на это решился, —подумал он. – Поверить не могу, что не могу остановиться».Его зрение исказилось, словно в сильную жару, а потом он рассмеялся.

– Ты сумасшедший, – произнесла Мираэ дрожащим голосом. Смеясь, он едва расслышал ее. – Папа тебя убьет.

– Ты видела, сколько здесь пыли – разве похоже, что кто-то сюда в последние годы заходил? Даже смотритель. Только мы и только сейчас. Давай. Никто не узнает, – сказал Бентли. К моменту, когда отцу приспичит сюда спуститься, пройдет много лет, и мы уже давно уберемся из этого дерьмового городка. – Он не упомянул, что иногда даже представлял, что они сделают это вместе. Они вдвоем уедут отсюда. Начнут все заново. Он положил ладонь ей на щеку, провел большим пальцем по краешку рта. Он никогда не касался ее вот так, не проявлял ничего, похожего на нежность. Она не откликнулась на прикосновение – вообще не отреагировала. – Нет никаких причин чего-то бояться прямо сейчас.

Она посмотрела на хрустального оленя. Ее лицо отражало нерешительность. Она не сможет, подумал он. Но затем в ее глазах мелькнула решимость, и Бентли с восторгом увидел, как она заносит статуэтку над головой. «Вот оно», —подумал он, когда Мираэ замерла, держа ее в вытянутых руках, словно подношение. Затем она разжала пальцы, и хрустальный олень рассыпался на осколки у ее ног.

– Черт, – выдохнула она. – Черт. Мне придется часов тридцать работать, чтобы это возместить. – У нее раскраснелись щеки. Он не ошибся, приведя ее сюда. Ее глаза сияли, и он понимал, что все не зря. И это было единственное, что ему нужно.

– Достаточно плохо? – спросил Бентли, поднимая мраморную фигурку беременной женщины и подавая Мираэ. Вот это действительно дорогая штука. Если отец узнает, ему конец. Но он подумает об этом завтра. – Достаточно плохо сделала?

Прочитала ли она вызов в его взгляде? Она взяла мраморную статуэтку и бросила на пол, но недостаточно сильно, так что та не разбилась, а только развалилась на три части – сонную голову, складчатую юбку и надутый живот. Он взял беременную часть и покрутил ею перед ошеломленным лицом девушки.

– Ну это же слабо, на хрен! – крикнул он, чувствуя, что не контролирует себя. – Ты всю жизнь делала только хорошее – ты не умеешьделать ничего другого. Тебе придется многому научиться.

Мираэ промолчала. Лампы погасли, и подвал погрузился в абсолютную темноту. Когда свет снова зажегся, Мираэ отобрала белый осколок живота у Бентли. Она обхватила его пальцами, как грейпфрут, оценивая размер и вес с медицинской отстраненностью, а затем внезапно метнула его с выражением ярости на лице. Вспышка белого: живот раскололся на кусочки, ничего не родив. Они застыли, затаив дыхание, а потом их взгляды встретились.

И тогда их охватило какое-то безумие. Оба принялись за работу, хватая старинные вещи с полок и швыряя их на пол. Тарелки. Китайский фарфор. Мраморные бюсты святых, которых никто не знал. Какая разница, какая разница. Вокруг поднимались клубы пыли. Стекло резало им лодыжки, но оба были слишком увлечены, чтобы заметить, что их носки стали красными и влажными. Тысячи долларов в пыль. Керамика, хрусталь, фарфор, нефрит. Когда они наконец устали, у их ног лежала галактика, их двоих покрывало тонкое сияние. Сияющие, преступные и идеальные в своей преступности.