Книга И река ее уносит, страница 146 – Джихён Юн

Они тяжело дышали, окутанные туманом, а потом Мираэ наконец заговорила:

– Мне одиноко, – призналась она, но при этом смеялась. И плакала. Она была лишена всего среди осколков сокровищ. Слезы прорезали чистые дорожки на ее щеках. – Я так невозможно одинока, постоянно. Я сама в этом виновата? В своем доме я словно призрак. Никто по-настоящему не видит меня. Я не знаю, кто я.

Бентли знал, что произошло дальше. Ту ночь он, в конце концов, помнил лучше всего. Он обнял ее и держал, пока она рыдала. Потом они поднялись – в кухню, где пили виски из отцовского шкафчика, пока их лица не начали гореть, все потеряло смысл, и они с трудом добрались до его комнаты. Шторы то раздувались, то опадали на ветру. Они лежали на кровати, но не касались друг друга.

– Я не знаю, куда мне деть твое одиночество, – пробормотал он, прикрыв глаза рукой, чтобы защититься от лунного света. Он опьянел, разогрелся и совершенно не переживал о разрушениях, которые они учинили.

– Просто возьми себе сегодня, Бен, – прошептала она, и когда, что так редко случалось, назвала его коротким именем, что-то сжало его сердце, а затем отпустило. Только мама так его называла, папа всегда предпочитал формальность полного имени. Когда мамы не стало, он решил, что не позволит никому так себя называть. Что никто не будет к нему достаточно близок, чтобы это было оправдано. Но появилась Мираэ. Он хотел сказать ей об этом, но почувствовал, что отключается. Когда она заговорила снова, слова звучали округло и растянуто:

– Обещаю, завтра.

На следующее утро она исчезла, оставив только след блестящей фарфоровой пыли на простынях. Когда он увидел ее в школе, они тайком кивнули друг другу и сделали вид, что этой ночи никогда не было, хотя у обоих израненные лодыжки обматывали бинты.

Но Мираэ соврала – она оставила ему частицу своего одиночества. Через два месяца после той ночи – ночи, когда он увидел, как она падает с моста, – он завернулся в ее одиночество, как в шаль, и разрушил то, что еще уцелело в подвале, ощущая себя не плохим, а окончательно сломанным.

«Я правда хотел быть лучше, —подумал Бентли, когда вода сомкнулась у него над головой. – Ну да ладно. —Девушка, которую он знал и не знал одновременно, тянула его вниз, ее холодные руки сжимали его горло. – Но, думаю, мы наконец это сделаем. —Стало нечем дышать. Последний воздух поднялся к поверхности. – Мы это сделаем, Мираэ, —подумал он; его сознание распадалось, как разбитая ваза. – Сделаем что-то плохое».

* * *

Суджин бросилась в воду за Бентли. В первые несколько секунд шок от холода оказался настолько сильным, что ей стало дурно, и она не могла бороться с течением. Она потеряла опору, и ее лицо погрузилось под воду. Дрожа и размахивая руками, она выпрямилась, забыв, зачем вообще забралась в реку. Но потом увидела сестру, так близко, что можно было дотронуться. Суджин погрузила руки в темную глубину и шарила там, пока не нащупала холодные ладони сестры.

– Мираэ, остановись!

Сестра не ответила, она, кажется, вообще не замечала ее. Она выглядела бледно-синей в призрачном свете. Лицо, на котором было уже не разглядеть ее добрых карих глаз, не выражало ничего, кроме бессловесной животной ярости. Суджин хотела закрыть глаза, отвернуться от этого чуждого существа и поплыть к берегу, но любовь заставила ее остаться. Суджин заставила Мираэ разжать пальцы и отпустить шею Бентли, так что течение понесло его дальше; но сестра бросилась за ним. Где-то отец боролся с течением, пытаясь добраться до них.