Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 110 – Евгений Бочковский

Так или примерно так можно было попробовать связать эти несуразно болтающиеся концы. Всяко вышло бы лучше, чем то, что Армитедж «узнал от Элен». Но, на свою беду, Перси, как и положено свидетелю, не мог находиться в зале в тот момент, когда психиатр Джонсон делился с судом своими откровениями. Стараясь быть снисходительнее, я готов был даже допустить, что его версия ничуть не более диковинная, чем та, что прозвучала перед его выходом. В конце концов, далеко не все из нас отличат психиатра от шарлатана, и даже разобравшись, предпочтут первого. Особенно в том случае, если это психиатр Джонсон.

Рассудив так, я пришел к заключению, что дальше затягивать невозможно. Пора, наконец, усесться и записать то самое начало истории, про которое я говорил в самом начале. Рассказать, как все было на самом деле. Середина уже есть (захватывающая, что и говорить), конца пока не видно, и чем все обернется, по-прежнему не ясно. А вот начала читатель до сих пор не знает. Настало время устранить это неудобство.

Из записей инспектора Лестрейда

4 апреля 1892

Гонория Уэстфэйл посрамила меня со всеми моими представлениями о старых девах. Чопорность, мужененавистничество, фанатичная приверженность чистоте или кошкам, пристальнейшее наблюдение за соседями и случайными прохожими… Отправляясь в Хэрроу, я полагал себя вправе рассчитывать, что столкнусь хотя бы с одной из перечисленных причуд, с чем угодно, только чтобы из этого недвусмысленно проглядывали вывихнутые мозги. Так называемые избитые представления потому и избиты, как самые используемые клавиши печатной машинки, что в них слишком часто точно попадают, или, иначе говоря, с ними почти всегда угадывают. Но я не угадал. Гонория Уэстфэйл выглядела не только не уныло и не эксцентрично, но и, к моему удивлению, довольно миловидно.

В какой-то степени ее благоприятный вид объяснялся еще и тем, что она оказалась значительно младше своей покойной сестры Элизабет и всего на восемь лет старше ее дочерей. Кроме того, бездетность, если можно так выразиться, законсервировала ее внешность. Мисс Уэстфэйл в прямом смысле сохранила все при себе, особенно фигуру и кожу, а ее блестящие хитрые глаза отличались такой живостью, что я не успевал поймать и оценить их выражение. Взгляд этих странных, по своему привлекательных, но вместе с тем настораживающих глаз метался между многими предметами, и единственным из них, на котором он так ни разу и не остановился, было мое лицо.

И это при том, что многое из переданного ею, насколько я мог судить по интонации, было высказано не только искренне, но и с ощутимым чувством то ли убежденности, то ли воодушевления. Так выражается оспариваемая или тем более попранная правота. Если причина заключалась действительно в этом, я был бы не прочь узнать, кем правота мисс Уэстфэйл могла быть поставлена под сомнение.

Визит полицейского явно не обрадовал ее, но она объяснила это тем, что все еще переживает внезапную кончину своей племянницы. Ее лицо при этих словах действительно выглядело расстроенным и растерянным, словно она до сих пор не сумела объяснить себе, как такое могло случиться. К чему расспросы, если Элен уже нет? А с ее смертью и никого из этой несчастной семьи, ибо давно уж нет ни Элизабет, ни Джулии, ни доктора Ройлотта. Остался лишь этот… мисс Уэстфэйл с содроганием выговорила фамилию Армитеджа. Если полиция занялась такой давней историей, почему бы заодно не проверить, все ли так уж безобидно с кончиной ее родной племянницы? С таким мужем ни чума, ни холера не нужна, внезапная смерть, считай, обеспечена. И никому дела нет. Сердечный приступ. Как же! Так она и поверила.