Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 327 – Евгений Бочковский

Мое отношение к услышанному вызвало у Армитеджа снисходительную улыбку.

– Посмотрите на это иначе, доктор, без ваших высокопарностей. Всякое хорошо сделанное дело приносит удовлетворение. Общее дело – не исключение. Да, мы прекрасно жили вместе, и, уверяю вас, отлично ладили, именно потому что сделали наше дело хорошо.

Они всех переиграли, оставили в дураках, забрали банк и их не повесили. Этого, по мнению Перси, было вполне достаточно, чтобы в дальнейшем жить с чувством взаимного уважения и признания силы каждого, однако он не преминул указать мне и на практическую сторону столь своеобразного союза. Верность, как залог прочности, казалось, была ему обеспечена самими условиями. Такую сплоченность не разбить ничем. Им уже нельзя будет расстаться. Это навсегда. Значит, они ничем не рискуют, если объединят свои капиталы. Кем бы они в итоге ни оказались в большей степени – возлюбленными или компаньонами, теперь, после смерти одного из них, такое признание выглядело иронично, если не сказать символично.

И все равно я отказывался верить ему. Он снова лжет. Это не про Элен. Это про какую-то другую женщину. Он что-то недопонял, переиначил на свой аморальный вкус. «Я думаю, дорогая, у нас остается только один выход – убить». Разве он мог предложить ей это так прямо просто и коротко, как рассказывал об этом нам? Не мог же я знать ее настолько плохо. Она бы пришла в шок не только от сути сказанного, но и от такой беспощадной откровенности. Разве он имел право так говорить с нею? Так, будто видел ее насквозь. Будто знал, что она не устоит перед искушением. Не возмутится, и ему не придется свести разговор к уверениям, что это была неудачная шутка. Разве это предложение не было само по себе в высшей степени оскорбительным? Даже если ее не унизила его уверенность, что она не откажется участвовать в этом, даже если его слова не прозвучали как пощечина, неужели она не понимала, что он навсегда притянет ее к себе таким страшным образом? Или вышло так, что, показав Элен, как близко к сердцу он принял ее беду, Перси открыл ей глаза на близость куда более подлинную, настоящее родство душ, в котором до того она возможно не отдавала себе отчета, и о котором я и по сей день не имею ни малейшего представления?

Может быть, она слишком доверилась ему, и его план не был известен ей во всех деталях? Особенно, про этот чертов засов. Может, он обещал ей, что оставит нам лазейку для бегства, и что нас не опознают? В самом деле, не могла же не претить ей эта чудовищная идея – подсунуть невинных людей палачу! Тем более, вызвавшихся помочь. Разве можно так играть на отзывчивости, на сострадании! Да, нам был предложен гонорар, но не каждый даже за деньги сунется в логово со змеями. Представить себе, что Армитедж настолько поработил ее волю, что она подчинилась ему раз и навсегда, и сделалась его послушным орудием, я тоже не мог. В какой-то момент я уцепился за спасительную мысль, будто Перси потому и расправился с Элен, что со временем она все больше проникалась раскаянием, приближаясь к тому состоянию, в котором совершают добровольное признание. Но я вспомнил нашу последнюю встречу с нею, то, как безукоризненно она держалась, контролируя весь ход разговора, ловко и точно расставляя в нужных местах паузы, включая последнюю, вслед за которой прозвучало то, ради чего она пришла: «Если бы доктор Уотсон согласился написать рассказ…"… Нет, она не собиралась отступать или сдаваться. Мы снова должны были вытащить их из трясины, и в этом она не прогадала. Мы действительно принялись сочинять спасительный опус, в тот же день, и Холмс усердствовал едва ли не больше меня. Элен просчиталась только в одном. Удар в спину ей нанес тот единственный, кому она доверяла.