Книга Другой Холмс. Часть 3. Ройлотт против Армитеджа, страница 324 – Евгений Бочковский

Да, Перси действительно предусмотрел все, что касалось человеческих ожиданий и реакций. Единственный, чьи поступки он не смог предугадать, был Павел. Мой бесценный несравненный родненький Павлик спас нас от гибели! Если бы он не запрыгнул в окно, Холмс не остался бы снаружи, и ловушка захлопнулась бы. Вряд ли Перси обратил внимание на то, каким способом я пересек лужайку, во всяком случае, об этом он ничего не сказал. Охотно верю, что все его внимание было поглощено огромной обезьяной, которая, опередив нас, вскочила, к его ужасу, на подоконник. Как только я закрыл ставни, на некоторое время сделалось тихо и темно, ничто уже не освещало зону под окном. И все же Перси видел, как еще одна человеческая фигура прильнула к стене. За тем, как Холмс пытается подцепить одну из ставен ножом, тихонечко стучать, а затем использует в качестве лестницы то, чему было предназначено стать запором, Перси, намеревавшийся контролировать абсолютно все, наблюдал с нарастающим чувством приближающегося кошмара и хаоса. Те же самые минуты, что я провел с Павлом, а он – с Холмсом, показались ему вечностью.

Но одним лишь непрошенным вторжением в комнату Джулии благородная миссия Павла не ограничилась. Этим он спас лишь Холмса, не позволив ему войти в западню. Нужно было вызволить из нее и меня. Но как это сделать, если я был настроен сидеть в ней до последнего! Тем более, что Павел, благодаря нашему давнему знакомству, имел возможность не понаслышке судить о моем упорстве. И он придумал! Поднял невообразимый шум, такой, что, наверное, даже у Армитеджа замерло сердце, и заставил меня буквально пулей вылететь оттуда. Откровенно говоря, после всего, что он сделал для нас, мне трудно заставить себя применять к нему такие слова как «павиан» или «обезьяна». Правда, у меня не поворачивается язык называть его и человеком. Поэтому я решил, что отныне буду называть его только по имени. Не могу сказать, что я по-настоящему хорошо знаком с теорией Дарвина, однако же, с тех пор, как все открылось, мне она кажется более убедительной, чем раньше. Если кто-то и может служить живым подтверждением знаменитого тезиса не менее знаменитого натуралиста о том, что именно труд сделал с обезьяной, то несомненно это Павел. Видимо, он так много трудился в Сток-Моране еще при Джулии, составляя ей компанию в играх, что не просто полностью очеловечился, но и дорос сознанием до способности к гуманистическому подвигу.

Кусая губы от злости, Перси наблюдал, как мы, поднявшись на ноги, замешкались на какие-то секунды. Еще оставался шанс, что мы вернемся, но Павел напугал меня хорошенько, с запасом, и я увлек Холмса в кусты. С того момента, как только Перси потерял нас из виду, он понял, что план его рухнул окончательно. Почему же он убил Ройлотта? «Я был так настроен на убийство, что не сумел переключиться, – рассказывал он. – Думаете, это так легко, день за днем готовить себя к тому, что тебе придется убить человека? И вот этот час пришел, и все летит к черту! Так вот, я вам скажу, что отменить то, что еще недавно казалось немыслимым, тем более немыслимо. Я вошел к нему в комнату. Просто проверить, что с ним. Оказалось, он проснулся. Он лежал в постели в бессилии, словно больной или пьяный, но глаза его были открыты, а выражение его лица было таково, будто он пытается вспомнить, где он и что с ним произошло. При виде меня, его взгляд выразил слабое удивление. Он все еще силился понять, что происходит, и причем тут я. Ведь в тот день меня не было в Сток-Моране. Пока его губы слабо шевелились, произнося мое имя, я подошел, выдернул из-под его головы подушку и, накрыв ею его лицо, навалился всем телом сверху. За все это время, с самого начала и вплоть до того, как он перестал содрогаться, в моем сознании не возникло ни малейшей мысли о том, что это непременно следует сделать, что отступать поздно, что выхода нет и так далее. Ничего, что можно было бы принять за решение или тем более приказ самому себе. Мой разум пребывал в полной тиши, но и вне его не было ничего такого, после чего можно было сказать, что я убил, повинуясь чему-то, выходящему за пределы моей воли. Так что я не знаю, почему я это сделал. Я словно бы спал, но при этом ощущал удивительную ясность».