Книга Другой Холмс, или Великий сыщик глазами очевидцев. Норвудское дело, страница 96 – Евгений Бочковский

Если б не было Холмса и нашего ремесла, я бы мечтал о другом – о море, о странствиях или, чем черт не шутит, о службе детектива в полиции – и работал бы вместе с Лестрейдом. Но, по счастью, рядом со мною не он, а Холмс. Мы знамениты, не менее известны и мои рассказы. Правда, тех, кто думает, как Холмс и миссис Хадсон, что под именем Дойла скрываюсь я, не так много. Холмс рад, что публика в большинстве своем оказалась такой недогадливой. Нам выгодно ее недалекое мнение, что успешную деятельность Холмса освещает совершенно посторонний человек. Но мне обидно, что она то ли по лени, то ли по тупости даже не заподозрила во мне талантливого писателя, не сумела сделать этот ошибочный вывод или хотя бы предположение. Ведь он так напрашивается с тех пор, как я не сделал ни одного официального заявления по этому поводу! Ясно же, что я что-то скрываю, что-то недоговариваю! Так многозначительно делать вид, что ничего не написал, может только тот, кто явно что-то написал. Что-то этакое и очень особенное, судя по тому, как я в рот воды набрал. Может, это не совсем честно, но если уж ты поставлен в положение, когда вынужден что-то изображать и твое фактическое действие заключается в том, что ты что-то не сделал, то лучше уж, не написав что-то, делать вид, что ты это написал. Нет ничего глупее, если ты не написал что-то, так и изображать, что ты именно это и не написал. Или, что именно ты это не написал. По этой причине скрывать от Холмса, что я не Дойл, оказалось гораздо легче и безболезненнее, чем скрывать от остальных, что я Дойл. Но я не могу скрывать от них, что я не Дойл, так как они с этим полностью согласны. Только тогда, когда они наконец догадаются, что я могу и просто обязан быть Дойлом, что я самая подходящая кандидатура, что они были слепы и не видели очевидного под носом, я смогу присоединить их к Холмсу и скрывать уже от всех подряд, что я не Дойл. Даже от Дойла… Хотя нет. Тут я, наверное, погорячился. Кстати, он всё так же отмалчивается. И продолжает прятаться от всех. Никто его в лицо не видел. Поди разберись, я ли скрываюсь под его именем или он под моим. Действительно, вдруг своей скрытностью он пытается выдать себя за доктора Уотсона? Значит, моя персона того стоит?

Но я отвлекся. Я вспомнил о Холмсе, так как именно наш первоначальный неуспех так сблизил нас. Точно так же невзгоды сплотили бы нас с Мэри, словно мы – маленький экипаж корабля, вечно стремящегося побыстрее утонуть. Бедность в чем-то лучше богатства. Она осложняет практическую сторону жизни, но своей незатейливостью успокаивает погоду там, где роскошь соблазнами вызывает лишь разрушающие центробежные силы. Чем больше возможностей проявлять себя, пробовать жизнь на вкус и познавать ее, тем больше шансов заблудиться, уйти и не вернуться.

Отбирая право на открытия и эксперименты, не позволяя даже оглянуться вокруг и оставив для пользования единственное занятие – держаться и терпеть, – тиски нищеты сжимают влюбленных во всё более тесный союз, чьи границы – что те оглобли для пары лошадей, волокущих нагруженную повозку, предоставляя взамен иное право – гордиться, что супруга выказала себя не менее стойкой и выносливой клячей, чем ты. Покупая самые дешевые папиросы, я бы ежедневно доказывал ей, что готов на жертвы ради ее счастья, потому что благодаря этому, а еще тому, что уже семь лет не менял шляпу, каждым утром Мэри пользовалась бы завидной привилегией смазывать гренки любимым лимонным джемом. Это было бы время маленьких, но таких значимых подвигов. Но в атмосфере абсолютного благополучия, в окружении роскоши всё будет выглядеть совсем иначе. Со своими скромными данными я давно смирился и ухитрился выработать терпение, заменяющее характер. Но блестящая жизнь без блеска будет выглядеть странно, а мне нечем сверкать. Правда, и Мэри не из светского круга, но женщины гораздо быстрее учатся и подстраиваются к переменам, тем более когда они к лучшему. Даже скромные мышки обретают вдруг дородность и изящество, особую властную грацию, эту непринужденную легкость довольства, вмиг родившегося в мире свободы безграничных средств и красоты дорогих вещей. И всё это неподдельно, откуда только берется! Взять хотя бы миссис Уиндибенк. Даже после того, что я узнал о ней, ее образ, приходя иногда на ум, продолжал меня в некотором смысле волновать. А ведь Мэри станет богаче, несравненно богаче. У меня нет шансов ее нагнать. Я представил себе жизнь и обстановку, которая надежно завладеет нами. Масса слуг, галантный дворецкий, крепкий рослый конюх, красивый своей мужественностью, которую не перебьет и запах навоза, смазливый садовник с завитой прядью на лбу, наверняка итальянец – да, как назло, нам достанется именно такой! Еще и найдется дурацкий повод зачем-то завести стройного секретаря с безупречными манерами и двусмысленной улыбкой. Снисходительной для меня и восхищенно-бесстыдной для Мэри. Туманными фразами этот хлыщ будет намекать, что знает всему цену, и одновременно ускользать от прямого ответа – так, как умеют только развратные секретари. Для нее он найдет приятные слова с надежно упрятанным от ее простосердечия подтекстом и всегда за моей спиной, так что до меня будет доноситься только его слащавый говорок и ее смех. Она непременно будет смеяться, даже самые невинные женщины это делают, для того и существуют приятные слова. Я же – яростно втолковывать ей, как это непристойно. Даже просто выслушивать подобное. Почему бы ей, скажите на милость, не поставить наглеца на место?! Сколько можно терпеть?! Что значит кому?! Неужели ей не невыносимо такое унижение?! Мне-то что, это ведь ее, а не меня ставят в глупое положение. Что значит «раз мне это нужно, так я и…»?! Ах вот как! И так далее. Дом будет полон посторонних людей, в наш особняк где-нибудь в Кенсингтоне или неподалеку от парка Сент-Джеймс обязательно зачастят гости. Так принято. И всю эту публику я буду обязан не только терпеть, но и превзойти. Неумеха, неудачник, наивный и недалекий – чем во мне можно очароваться?