Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 104 – Дарья Иорданская

– Здесь убили кого-то? – Олимпиада вперед подалась, пытаясь заглянуть в овраг, в глубокую его недобрую черноту, но Лихо удержал ее за локоть и отвел подальше.

Солнце светило ярко, но согреться оказалось нелегко.

– Не убили. Захоронили без надлежащих почестей и сделали так, чтобы беспокойник не смог встать. Это постепенно отравило овраг и все окрестности, и здесь стало опасно появляться. Потому, скорее всего, и люди пропадают: место жертвы требует.

Олимпиада привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть хоть что-то за малиной и чахлым больным орешником.

– Не замечала в детстве ничего подобного…

– Место это изменилось со времен вашего детства? – уточнил Лихо.

Олимпиада нахмурилась.

– Пожалуй.

– И как именно? Что вы чувствуете?

Олимпиада посмотрела на него удивленно. Лихо стоял, сунув руку в карман, и медленно переводил взгляд с ее лица на овраг и обратно. Взгляд был стеклянный, как уже случалось, колючий, внимательный, и от него становилось не по себе.

– У вас хорошее чутье, Олимпиада Потаповна.

– Холодно здесь, – сказала наконец Олимпиада. – Не холодно… знобко. Точно сквозит откуда-то. И… Сразу не почувствуешь, но гнилью пахнет. Когда мы сюда детьми бегали за малиной, тут, на пригорке, всегда было в солнечную погоду очень жарко.

– И ягод нет больше, – задумчиво проговорил Лихо. – Подождите меня здесь, Олимпиада Потаповна, и вот, подержите.

Отдав ей трость, Лихо начал ловко спускаться по почти пологому склону, лишь изредка, чтобы удержать равновесие, хватаясь за ветви лещины. Олимпиада постояла немного, сжимая трость и глядя ему вслед. Заросли бесплодной малины, бурьяна и орешника шевелились так, точно пережевывали, а то и переваривали уже незваного гостя. Холодок пробежал по спине, в шею кольнул. Не раздумывая более, Олимпиада поспешила следом за Лихо, опираясь на трость. В земле перепачкает, но ничего, отчистит. И платье отчистит, и сапожки.

Земля была жирной, черной, одновременно сытой и голодной. Она с радостью принимала в себя ноги Олимпиады, почти по щиколотку засасывала, а отпускала неохотно, с громким мясистым чавканьем. Жертвы требует, так ведь сказал Лихо. Олимпиаде она казалась почти живой и в то же время – мертвой. И тишина тоже стояла мертвая, если не считать этого гадкого чавканья и шелеста раздвигаемых листьев. Ни одна птица не пела, не было слышно мелких грызунов или насекомых. Даже звуки города и близкого луга и леса точно кто-то приглушил или – вот еще жуткая мысль – съел.

Наконец нога Олимпиады окончательно застряла. Она подергалась, пытаясь освободиться из этого плена, но только сильнее увязла, точно в болоте. Сердце сдавило. Горло сжало, и в первую минуту Олимпиада не могла издать ни звука. Так и сгинет она здесь, в этом овраге, как и пропавшие крестьяне.

– По-помогите! – выдавила Олимпиада, и собственный голос показался ей слабее комариного писка.

Щиколотка начала болеть, та самая, которую накануне Олимпиада подвернула. Компресс спас ее ночью, но теперь боль стала почти нестерпимой.

– Ну нет! – сказала себе Олимпиада. Если уж она в море не прыгнула, как можно позволять сгубить себя какой-то глине?!

Подобрав юбку, Олимпиада принялась расшнуровывать ботинки. Спустя минуту ей удалось наконец высвободить одну ногу, а потом на всякий случай разуть и вторую. Босиком идти по земле было странно. Холодно было, ветерок трогал аккуратно щиколотки и точно приноравливался, куда бы укусить. Земля вибрировала, что-то рвалось из нее наружу. Олимпиада сделала несколько осторожных шагов и почти сразу же, на третьем или четвертом, уколола босую ногу. Прямо под ее ногами из-под земли, из-под красноватой глины, проступали очертания скелета, и осколок кости вонзился ей в пятку. Олимпиада отступила поспешно, а скелет, кажется, шевельнулся, но встать не смог, затрещал и вдруг обмяк. Олимпиада еще шаг назад сделала, споткнулась о собственные намертво в глине увязшие сапожки и упала бы, не подхвати ее сзади Лихо.