Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 59 – Дарья Иорданская

И старуха расхохоталась.

Лихо вновь посмотрел на генеральшу. Женщина была напугана настолько, что едва соображала. Кажется, она и не собиралась никак оправдываться, юлить, возражать мертвой старухе. Впрочем, с мертвыми спорить глупо.

– Вы, сударыня, уйти пожелаете или здесь остаться? – спросил Лихо, почтительно поклонившись.

Старуха-еретичка посмотрела на него с легким удивлением.

– Рубить сплеча не станешь, голубчик? Я вот погляжу, Штерна ты жалеть не стал.

– Я и вас не жалею, сударыня, – сухо ответил Лихо. – Но перед законом и людьми вы не виноваты, к чему вас наказывать? В страхе всех держать – не лучший метод. Вот невестка ваша свое получит, а вам выбирать.

– И что мне сделать надо, чтобы остаться? – Старуха сощурилась подозрительно.

– Поклясться, что людям вы вредить не станете и удовольствуетесь той пищей, что на ночь вам ставят в горнице.

– Это ломтем хлеба, что ли? – фыркнула еретичка.

– Именно так, – кивнул Лихо.

– Эх, скучища-то какая! – Старуха покачала головой. – Людишкам не вредить, поедом их не есть.

– В противном случае, сударыня, вы будете похоронены на освещенной земле, лицом вниз, со связанными руками, и не будет вам выхода из могилы.

Еретичка задумалась ненадолго, на руки свои костлявые, с острыми ногтями, посмотрела. Наконец кивнула:

– Эх, ваше превосходительство, пусть так!

Лихо вывел перепуганную генеральшу из сада и сдал ее городовому, а второго послал за генералом. Затем по приказу его был вырублен боярышник, окруживший неглубокую провалившуюся могилу старухи. Городовые крестились и вполголоса кляли Екатерину Иванову, о которой еще утром по городу ходили разговоры, скорее, мечтательные. Старуха-еретичка, которую боярышник не выпускал из сада, стояла молча и следила за всем этим с нескрываемым удовлетворением. Клятву она принесла, возможно, не вполне искреннюю, но отправить ее на тот свет сейчас у Лихо повода не было, и поступать против правил Синода он считал неразумным. Как знать, может, суд над генеральшей удовлетворит ее, сделает добрее, и правилам она будет следовать безукоснительно?

– Я, голубчик, подруженьку свою навещу, Ефросинью Домовину, – объявила старуха, когда путь был свободен. – Она, небось, обо мне волнуется – чай, давно не виделись. Там, коли понадоблюсь, и отыщешь.

Проводив еретичку взглядом, Лихо проследил за тем, как перепуганную генеральшу и мрачного ее супруга усаживают в закрытый полицейский возок, и отправился в управление.

* * *

На третий раз сон уже не стал подкидывать загадки. Олимпиада увидела бурную, вспученную реку, перекинутый через нее добела раскаленный железный мост, а на там берегу – густой черный лес. И человек нагой, худой, жуткий стоял на мосту и манил ее. От моста пар поднимался, жар, и металл обжигал даже сквозь подошвы башмаков. Опустив же взгляд, Олимпиада обнаружила, что боса. Она отступила.

Проснулась. Села, разминая шею. Так и заснула в гостиной комнате, в кресле, заказанном Штерном из московских мастерских. Оно было сделано в стиле государыни Елизаветы, так-то удобно, если не спать в нем, сворачивая себе шею. Олимпиада встала, плотнее кутаясь в шелковый китайский халат. Был он плотный, тяжелый и весьма приятный на ощупь. Сверху весь был расшит шелком – пионы, птицы какие-то, пагоды, а подкладка из тонкого хлопка ласкала, гладила полуобнаженную кожу. И все же в нем Олимпиада чувствовала себя почти голой.