Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 61 – Дарья Иорданская

Стукнула дверь, и Олимпиада вновь осталась одна.

Сперва она переоделась, и платье, к ее смущению, пришлось впору. Халат был сложен аккуратно и на столе оставлен. Затем Олимпиада прибралась, вытерла грязные следы в сенях, пыль кое-где смахнула. Постояла, раздумывая, что же делать. Домой идти? Бабка уже, должно быть, переполох устроила. А может, и решила, раз внучка не дошла, значит, не достойна ведьмой стать.

Олимпиада вышла в город и пошла куда глаза глядят, рассматривая заросли сирени. Что ж тебя так много-то в этом году? Разрослась, голубушка! Но чтобы упыри облик сирени принимали… никогда такого не было.

Раздевшись вчера, Олимпиада оглядела свое тело, но кроме нескольких царапин нашла только красные крошечные точки на шее, пяток, не больше. Точно укусы мелких насекомых. Они зудели немного в первые часы, но сейчас Олимпиада могла забыть о них. И что же это значит? Да и значит ли?

Олимпиада покачала головой. Дела сыскные нужно оставить Лихо и Мишке, это их забота. Своей же у Олимпиады, почитай, никогда и не было.

Ноги, как оказалось, привели ее прямиком к городской больнице. Сирень обступила ее особенно сильно, казалось, еще немного, и через заросли уже невозможно будет пробиться. Запах стоял нестерпимый. Протянув руку, Олимпиада сломала одну ветку, и на изломе потекла густая мертвая кровь.

Поднявшись по ступеням, Олимпиада шагнула в просторную больничную приемную. Сирень не пропускала сюда ни свет, ни воздух, и дышать было тяжело. Пахло также сиренью вместо привычного стойкого запаха лекарств, который пропитывал больницу, лип к одежде, к коже, и всякий уносил его с собой. Все словно бы истончилось, посерело, начало осыпаться. И люди двигались медленно, сонно.

Олимпиада подошла к дежурной сестре милосердия, дремлющей за стойкой.

– Я пришла навестить Сусанну Лиснецкую. Можно к ней?

Время было раннее, неприемное, но сестру это, кажется, не волновало. Она лишь подняла руку и махнула куда-то в сторону.

– Выйдите на воздух, – посоветовала Олимпиада. – Вам отдохнуть нужно.

В коридоре, которым она прошла затем, было еще хуже. Свет ламп потускнел, в углах сгустились тени, паутина скопилась под потолком. Все было мертво и серо, и сколько для этого потребовалось времени? Может, больница всегда такой была, просто Олимпиада того не замечала? Или же Сусанна виновата.

В палате ее было распахнуто окно, ветки сирени проникали сквозь него, переплетаясь, и было их так много, что, казалось, вот-вот рама треснет. Сусанна утопала в перине, в подушках, сама серая, седая, и белье – серое, грязное, с выцветшими больничными метками. И запах цветов и крови просто нестерпим.

– Сусанна, – позвала Олимпиада.

– О, Липка! – хихикнула Сусанна, смешок вышел сухой, мертвый, как и все вокруг. – Живая? Как догадалась?

– Я больше ни с кем в городе не общалась, – пожала плечами Олимпиада. – А вот с тобой поговорила, и вдруг на меня сирень нападает.

Сусанна погладила тянущиеся к ней ветви, сочные, налитые кровью лепестки. Сирень была уже не белая – пурпурная.

– Могло это быть, конечно, испытание бабки моей, но – садовые цветы? – Олимпиада покачала головой. – Нет уж.

– Ну и с чем ты пожаловала? – спросила Сусанна.

– Чтобы попросить тебя остановиться. Мертвого не вернешь.

Сусанна была слишком слаба, поэтому села не сама. Ветви сирени оплели ее и подняли, окружили плотным коконом. Она была измождена, бледна до синевы, так, что видна каждая вена. Только глаза ее горели ярким огнем, но легче от этого не было: в глазах было безумие.