Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 62 – Дарья Иорданская

– Да что ты знаешь?!

Ничего, тут Сусанна была права. Олимпиада могла только догадываться, сопоставляя сны и увиденное наяву.

– Возлюбленный твой ни жив, ни мертв, стоит между мирами, и ты пытаешься его вскормить, вернуть к себе хоть живым, хоть умертвием. Но у тебя ничего не выйдет, Сусанна!

– Мне еще немного осталось, – зашептала Сусанна. – Совсем чуть-чуть. Всего несколько капелек, всего пара человечков, и миленький мой со мной будет.

– Ты сама умрешь! – крикнула Олимпиада, но Сусанна ее не слышала.

И ветви сирени, сломав окно, раскрошив камень стены, проломив ее, протиснулись в этот пролом и потянулись к Олимпиаде. Она попыталась выскочить за дверь, но ее уже оплели толстые, усыпанные цветами ветки.

– Прекрати!

– Миленькому моему мужская кровь нужна, мужская сила, – продолжила невнятное бормотание Сусанна. – Но и девица сойдет, да, сойдет, сойдет.

– Это уж явно не про меня!

Олимпиада заозиралась, надеясь найти пути к отступлению. Будь при ней колдовская сила, едва ли все эти ветки, пышные соцветия причинили бы ей хоть какой-то вред. Она была стократно сильнее Сусанны, чьи жалкие крохи силы едва ли помогли бы ей вернуть любовника.

Сусанна управляла ветвями. Ее они наверняка не тронут, значит, подле Сусанны безопаснее всего.

Олимпиада метнулась к постели, перепрыгивая через змеями извивающиеся ветки, обняла сухонькое, костлявое тело бывшей подруги и замерла, зажмурившись. Ветви не остановились. Они уже, кажется, не разбирали, кто перед ними. Сил Сусанны не хватало, чтобы управлять всей этой махиной, разъяренной, взбешенной. Кокон сплетался вокруг, все сильнее их сдавливал, прижимал друг к другу, лишая способности дышать. Легкие, точно пух, безжизненные волосы Сусанны набились Олимпиаде в рот.

Почти лишенная способности дышать, погруженная во мрак, Олимпиада поняла, что умирает.

* * *

День с самого начала не задался. Письмоводитель Богуславский как в воду канул. Генеральша Иванова молчала, только плакала, а стоило пригрозить ей Священным Синодом, и вовсе разревелась в три ручья. Супруг ее тоже молчал, но по-иному, с достоинством. Раскрыл он рот только для того, чтобы вызвать адвоката. Можно было не сомневаться: дура-генеральша за убийство пойдет на каторгу, а вот муж ее выйдет сухой из воды. Мать-покойница против него показания не даст, даже если Петр Петрович виноват. Сейчас она подчиняется иным законам, принципиально иной морали и будет мстить обидчику. Так, как сама она видит справедливость.

Лихо сел напротив, скрестив руки на груди. Поспать бы. Потом чаю выпить и, пожалуй, еще поспать. Да только – дела. Генерал этот, жена его, дура, труп, который все никак не могут достать из-под земли.

Лихо развязал тесемки, папку раскрыл и просмотрел бумаги. Молодец, Михайло Потапович. Времени с задержания прошло всего ничего, а он опросил, описал, резюмировал.

– Согласно свидетельским показаниям, последний раз мать вашу живой видели после праздника первого Обретения главы Иоанна Крестителя[26]. Более года тому назад. После вы на все расспросы соседей отвечали, что вашей матери нездоровится и она никого не принимает.

Генерал молчал и глядел прямо. Слышал, должно быть, рассказы, что будто бы члены Синода распознают ложь, и потому старался ничем себя не выдать.