Книга Чёрт на ёлке и другие истории, страница 96 – Дарья Иорданская

Олимпиада выронила ложку, расплескав во все стороны жидкое тесто, и мрачно на Лихо посмотрела.

– По дороге чаю выпьем, – сказал он примирительно. – У Водовозова кулебяку съедим. И горячих булочек. Больше Дрёма ничего мне передать не велел?

– Пановского в Петербурге нет, – спокойно ответил кот. – В Сибирь поехал, в тамошние леса, какую-то неприятность улаживать.

– Жаль, – задумчиво кивнул Лихо. – Присмотреться бы к здешнему лесу. Ты не торопишься домой, Барс?

Кот потянулся всем своим немаленьким лоснящимся телом, зевнул, продемонстрировав внушительные клыки, когти о лавку поточил. Даже Олимпиада уже начала терять терпение, а о Лихо и говорить нечего. Он, кажется, едва сдерживался, чтобы не схватить кота этого за шкирку и не тряхнуть хорошенько. Наконец Барс сел, лапы передние пушистым хвостом накрыл и ответил с немалым достоинством.

– Могу и остаться, если нужно.

– Старая баня неподалеку от леса, присмотрись к ней. И поосторожнее, там живет очень энергичная Обдериха. А мы с вами делом займемся, Олимпиада Потаповна.

Олимпиада наскоро привела себя в порядок, переоделась в строгое уличное платье, косу короной на голове уложила, а сверху накинула платок. Лихо, увидев ее, только усмехнулся криво, но промолчал. Предложил локоть.

– Как ваша нога, Олимпиада Потаповна?

– Благодарю, все в порядке, – ответила Олимпиада и постаралась совсем не хромать. – Вы узнали ночью что-то новое?

И тут же язык прикусила. Ее дело маленькое – чай заваривать да помогать по мелочи.

– Лешие обобрали нашу покойницу, да и бросили, – мрачно ответил Лихо. – Лес у них и в самом деле заповедный. Кое-что определенно указывает, что смерть женщины не была случайной.

Сунув руку за пазуху, Лихо вытащил тонкий шелковый шнурок с рукоятями на концах.

– Удавка.

– То есть вы хотите сказать, что ее удавили… – Олимпиада хотела сказать «нарочно», но вовремя осеклась. Ну конечно, нарочно! А иначе не бросили бы в лесу. Удавка эта говорит о том, что убийца к такому делу привычен, вот что страшно. – Но почему он оставил этот шнурок?

– Скорее всего, его спугнули лешаки. – Лихо открыл дверь и пропустил Олимпиаду галантно в чайную.

В заведении Водовозова пахло сладко – сдобой, пышными, только что испеченными булочками и непременно медом. Тесть его, Михай Савушкин, держал недалеко от города пасеку и медами своими славился не только в Загорске. Даже в Москву возил.

– Чай здесь сносный, – обронил Лихо, беря Олимпиаду за локоть и ведя к угловому, за столбом скрытому столику.

На них оглядывались, перешептывались и наверняка сочиняли новые сплетни. Слышать их отголоски было обидно; впрочем, Олимпиада уже решила для себя: как только в Загорске станет невмоготу, она непременно уедет. Не в Петербург, конечно, кто ее ждет там? В Тверь или в Москву. Она в секретари может пойти, что бы там мать ни говорила, а она и стенографировать, и на машинке печатать умеет, и почерк у нее прекрасный. Или преподавать можно.

– У меня к вам просьба, Олимпиада Потаповна.

Мягкий ровный голос Лихо вырвал Олимпиаду из раздумий. Половой уже принес и блюдо с пирожками, и чай, и горшочек с липовым медом, а она, видать, слишком глубоко задумалась. Вот и не сказала, что пироги с рыбой терпеть не может, как и с клюквой.

Лихо подвинул ей тарелку с курником – здесь его готовили по всем правилам, с блинчиками, с кашей в начинке.