Книга Горничная. Плата за ошибку, страница 26 – Мари Скай

Она бросила трубку. Я сидела на полу, обхватив голову руками. Её слова жгли сильнее любых сплетен. Потому что в них была правда. Горькая, неудобная правда. Я продала себя. Да, за спасение брата. Но факт оставался фактом. И теперь эта цена грозила разрушить всё, ради чего я на это пошла — наше хрупкое семейное достоинство, уважение матери, возможно, даже будущие отношения с братом.

Слез не было. Была пустота. Легко было сказать «увольняйся». Но куда я пойду? Кто даст мне такие деньги? А брат… мама была права только отчасти. Домашняя клиника — это не просто «подождать чуть дольше». Это риск рецидива, осложнений, это годы, а не месяцы. Я видела надежду в его глазах здесь. Я не могла отнять её.

Но и жить дальше так, зная, что мама рыдает в трубку, называя меня шлюхой, а вокруг меня шепчутся и показываютпальцем… Я не могла и этого.

Я поднялась с пола, как автомат. Надела пальто. Мне нужно было воздуху. Нужно было думать. Я вышла на служебный выход и почти побежала по переулку за отелем, не замечая холодного ветра. В голове крутился мамин голос, смех горничных, брезгливые взгляды гостей. И их лица. Артура. Крюгера. Их прикосновения, которые были и пыткой, и спасением. Их одержимость, которая стала моей тюрьмой и… моим наркотиком.

«Увольняйся и всё», — сказала мама. Просто. Как отрезать. Но это было всё равно что отрезать часть себя. Ту часть, которая привыкла к их силе, к этой извращённой защищённости, к безумному, жгучему чувству, что я — их. И они — мои.

Я остановилась, опершись о холодную кирпичную стену. Передо мной стоял выбор: спасти брата ценой своего имени и мира в семье, или спасти семью от позора, рискуя его здоровьем. И посередине — два мужчины, без которых моя жизнь, какой она стала, казалась немыслимой. Я зажмурилась. Впервые за долгое время я позволила себе назвать это чувство, которое росло во мне, несмотря ни на что. Это была любовь. Искажённая, больная, опасная, но любовь. К ним обоим. И именно она делала любой выбор невыносимым.

Я поднялась в пентхаус не по служебному лифту, а на том, панорамном, что был для гостей. Карта в моей руке жгла кожу. Я не звонила, не писала. Они просто знали. Кажется, они всегда чувствовали, когда мне было особенно плохо. Дверь в апартаменты была приоткрыта.

Они ждали. Не в позе хозяев, обсуждающих дела, а так, как будто воздух в комнате был натянут струной. Артур стоял у камина, даже не делая вид, что смотрит на пламя. Крюгер сидел на подлокотнике дивана, его пальцы барабанили по коже. Оба были без пиджаков, галстуки ослаблены. В их позах читалась тревога, которую они никогда не позволили бы увидеть никому другому.

Я вошла и закрыла дверь за спиной. Звук щелчка замка прозвучал как начало конца.

— Мама узнала, — сказала я просто, без предисловий. Голос не дрогнул. — Всё. Шепчущиеся коридоры, взгляды гостей… всё это дошло до неё. Она приказала мне уволиться. Мы уезжаем.

Тишина, которая последовала, была не из тех, что были раньше. Она не была напряжённой или грозовой. Она была… пустой. Как будто из комнаты выкачали весь воздух. Артур медленно повернулся. Его лицо было маской, но глаза… в его глазах бушевала настоящая буря. Не гнева. Паники. Паники существа, которое впервые сталкивается с чем-то, что нельзя купить, приказать или сломать.