Книга Яд, порох, дамский пистолет, страница 191 – Александра Лавалье

– Но зачем?

– Младенец… ты был хилый. Маленький, сморщенный, сам как семечко. – Профессор покачал платок с семечками в руке. – Не плакал, сил не было. Она плакала вместо тебя. А я… не мог помочь… И я нагадал! Нет… не так. Как когда желание?

– Загадал.

– Благодарю. Я загадал. Если я смогу вырастить семечко, то её ребенок будет жить.

На глазах пожилого профессора выступили слёзы. Он сдёрнул очки и промокнул глаза платочным «кулёчком» с семечками. Проговорил гнусаво:

– Потом увлёкся и всё ращу, ращу. Чтобы они не заканчивались.

Алексей стоял ошарашенный. Он прежде не слышал от отца подобных слов. Печали жизни будто не касались чудаковатого профессора. И тем более он никогда не говорил о своей любви, ни к матери, ни к нему. Поэтому растерянность сейчас вытесняла остальные чувства Алексея.

– Ты знаешь, отец, – наконец сказал он. – Я думаю, ты написал превосходную статью!

– Правда?

Фёдор Фёдорович зарделся, как девица на балу. Заулыбался смущённо, неприлично шмыгнув носом. Алексей, глядя на него, не выдержал и рассмеялся. Впервые за долгое время ему было легко.

Георгий Валерьянович Садовский критически оглядел себя в зеркале и вздохнул. Зачёсанные назад длинные волосы открыли взгляду обозначившиеся залысины. Пышные причёски Зинаиды Порфирьевны успешно их скрывали, но в мужском обличье возраст стал напоминать о себе. Тридцать четыре. Для каких-то дел, возможно, и немного, но женихаться, когда имеются залысины… некомфортно. А девушка, на которую он претендует, и вовсе вдвое моложе. Зачем ей такой?

Георгий Валерьянович сердито отвернулся от зеркала и закурил. Этот разговор он ведёт с собой изо дня в день вот уже третий месяц, устал и измучился. Пневмония, случившаяся с господином Эйлером после падения в реку, отложила «знакомство» с Оленькой на неопределённый срок. Давно выпал снег, площадку для катания на роликах на крыше тучереза закрыли. Вскорости наступит Рождество, а Георгий Валерьянович так девушке и не представлен. В минуты отчаяния он обращался к Зинаиде Порфирьевне. Она ехала в мастерскую госпожи Ламановой, где служила Оленька, пила чай с конфетами и заказывала себе новое платье. Но Георгия Валерьяновича это не утешало. Он по-прежнему был одинок.

Ждать выздоровления Эйлера было невыносимо трудно. Пару раз Зинаида Порфирьевна навещала приятеля в госпитале, но лечащий врач Алексея, господин Дубов, вёл себя странно, не покидал больного ни на минуту, мешая приятелям поговорить. Налицо была влюблённость старого доктора в самую лучшую женщину на свете. Зинаида Порфирьевна к подобному была привычна и нередко использовала для пользы дела. Георгию же Валерьяновичу влюблённый доктор неимоверно мешал, посему он однажды не сдержался и… Словом, вышло глупо. После этого встречаться с оскорблённым мужчиной не хотелось, и Георгий Валерьянович дожидался выздоровления Алексея на расстоянии от госпиталя. При этом идею действовать самостоятельно и обойтись без помощи друга он отметал как завиральную.

Клиентов у Зинаиды Порфирьевны стало меньше, всё ж работа свахи зависит от сезона: осень – пора горячая, все спешат в брак. А зимой – тишина. Сначала новогодние праздники, потом Рождество, а затем и вовсе Великий пост, когда о делах обыденных и телесных думать не положено. Весной, после Пасхи, все встряхнутся, захотят любви или выгодной женитьбы и вновь побегут за помощью к свахе. А пока Георгий Валерьянович слонялся по комнате, изводя себя унылым самонаблюдением.