Книга Посредник, страница 68 – Женя Гравис

Волшебным образом обувь за время чаепития оказалась отмыта. И Соня с облегчением надела чистые ботинки.

– Хочу, чтобы вы знали. – Хозяйка понизила голос. – Я собираюсь назвать приют именем Дарьи Зубатовой.

– Что ж, это благое дело, – кивнул Митя и пожал Руслане руку на прощание.

Они вышли на крыльцо, и Соня с тоской подумала о том, что сейчас придется снова шлепать по грязи. Видимо, горестные размышления отразились у нее на лице, потому что Митя вдруг без вопросов ловко подхватил ее под колени и под спину, поднимая.

Соня даже ахнуть не успела, а лишь обняла сыщика за шею.

– Ты такая упрямая, – рассмеялся он, – что иногда с тобой лучше не препираться, а просто действовать.

– А-а! Меня похитили! Помогите! – притворно закричала Соня. Но тихо, чтобы не напугать обитателей приюта.

И уткнулась носом в Митину шею. Там было тепло, колюче и пахло кофием, мускусом и мылом.

– Они хорошие – Руслана и Слава. И добрые, – сказала Соня.

– Добрые, – согласился Митя. – Только одна из них очень зла на старушку Зубатову.

Возле храма святого Орхуса, как всегда, было тихо и благостно. Сосны и плакучие кипарисы, окружавшие церковь и прилегающую территорию, отсекали уличный шум и создавали легкий сумрак даже в солнечный день.

Сыщик захватил с собой младшего сотрудника Афремова, чтобы сделать фотографии храма, кладбища и могилы Зубатовой без посторонних лиц. Так что Мишка сразу умчался с треногой к месту упокоения.

Митя же прошелся по краю кладбища, не заходя вглубь и огибая храм с южной стороны. Здесь территория, как и перед входом, была чистой и ухоженной. Возле огромных песочных часов стояла удобная скамья. Черный песок неслышно сыпался вниз. Рядом, стоя на коленях, пропалывала цветочную клумбу то ли прислужница, то ли одна из прихожанок.

– Здравствуйте, – поприветствовал ее Митя, подойдя поближе.

Женщина вздрогнула, обернулась и в испуге выронила садовый совок. Не женщина – девушка. Дочка священника. Теперь Митя ее узнал. Юная совсем, как Соня – лет восемнадцати. Просто одета так целомудренно и благопристойно, как будто в монашки собирается.

Девушка смотрела на сыщика из-под низко надвинутого на лоб темного платка. В серых глазах было смятение. Личико – худое, невыразительное. Блеклые брови, бледные губы. Пожалуй, она могла быть миловидной, если бы не этот монашеский наряд и испуганное выражение лица.

– Простите, я, кажется, вас нечаянно напугал. – Самарин не стал подходить ближе и поднял руки, давая понять, что не хочет мешать ее занятию.

– Вы пришли за мной? То есть ко мне? – растерянно спросила девушка.

– К вашему отцу. Просто решил осмотреть окрестности. Еще раз извините, что невольно ввел вас в замешательство. В этом уголке, наверное, редко бывают прихожане.

– Это вдовья скамейка. – Девушка опустила голову и вновь принялась за работу, приминая землю вокруг цветов. Пальцы ее слегка подрагивали. – Сюда приходят посидеть в тишине. Мне хочется, чтобы это место было красивым. Поэтому я сажаю двоецветки.

– Что, простите?

– В Москве так называют фиалки, или анютины глазки. Желто-пурпурные.

– Мне говорили, что это символ печали и разочарований.

– Не совсем. Это двуличный цветок. Пурпурный означает покорность к испытаниям, а желтый – ожидание новой жизни. Двоецветки нельзя держать дома. А в таких местах они… помогают людям справиться с горем.