Книга Происшествие в городе Т, страница 88 – Лев Брусилов

– А что мы, собственно, ищем? – спросил Кочкин, перетряхивая вынутые из закуты вонючие полуистлевшие портянки. Перепачканный пылью фон Шпинне ничего не ответил, но взгляд, которым он одарил своего чиновника особых поручений, был выразительнее любых слов.

«Мы ищем то, не знаю что! – говорили глаза Фомы Фомича. – Надежды мало, но надо постараться!»

Когда, казалось, все уже было осмотрено, взгляд начальника сыскной упал на икону в правом углу. Старая доска с туманным ликом, за позеленевшей и давно выгоревшей лампадой. Фома Фомич взобрался на лавку, снял икону с гвоздя, затем спрыгнул и первой попавшейся в руки тряпкой вытер пыль.

– О, старый знакомый! – воскликнул он, указывая на лик. – Это ведь святой Пан… – Начальник сыскной запнулся, после чего воскликнул: – Нет, это не святой Пантелеймон!

– А кто? – не понял его Кочкин.

Фома Фомич хотел что-то сказать, но не успел.

– А ну, положь на место! – вдруг заорал лежащий на кровати человек и зашарил рукой у себя под матрацем. Сыщики замерли. Лицо Фомы Фомича выражало умеренную заинтересованность, лицо Кочкина – злую вопросительность и кошачью готовность к любой пакости. Новый жилец, точно снабженный пружиной чертик, соскочил с кровати, босые подошвы разом шлепнулись об пол. Ширококостный, с всклокоченными волосами, с бельмом на левом глазу, он был страшен. В руках, стиснутых до белых костяшек, щербато скалился плотницкий топор.

– А ну, положи на место! – повторил, вертя большой головой, «дровосек» и нехорошо выругался.

Фома Фомич молча наблюдал, как стоящий напротив мужика с топором Кочкин спокойно, без суеты сунул руку в карман сюртука и вынул серой бумаги кулечек. Начальник сыскной знал, Кочкин сделает все как нужно, главное не вмешиваться. Чиновник особых поручений между тем широко улыбнулся и распевно, подражая выговору уроженцев Вятской губернии, спросил у «дровосека»:

– Левым глазом-то совсем не вишь али вишь, но как в тумане?

Это разозлило мужика с топором, он громко взревел. Ярость красной тряпкой занавесила единственный глаз. Поэтому-то он и не заметил, как Меркурий высыпал себе в пригоршню содержимое бумажного кулечка – мелкие обойные гвоздики с латунными шляпками – и движением сеятеля разбросал их по полу.

– Гляди-ко, я тоже один глаз закрою, чтоб тебе не так обидно было, – зажмуривая левый глаз, продолжал допекать нового ниговеловского жильца Кочкин.

Терпеть подобное было выше всяких сил, и «дровосек», подняв над головой свое грозное оружие, как средневековый алебардист кинулся на обидчика, но смог сделать только один шаг… С полдюжины острых мебельных гвоздиков впились ему в босую ступню. Мужик заорал так сильно, что вонючее дыхание, вырывающееся из его распахнутой глотки, Меркурий Фролыч почувствовал на своем лице. По инерции «дровосек» сделал еще один шаг и испустил еще один рвущий душу крик. Топор вывалился и, падая, ударил, хорошо что обухом, по кривым, немытым пальцам правой ноги. Крика не было, была судорожная, точно при асфиксии, попытка вдохнуть воздух, но он, как назло, не вдыхался. Лицо посинело, дурной кровью залился глаз…

Кочкин, расшвыривая носком башмака гвоздики, а заодно отпихивая подальше в угол топор, подошел к мужику и, заглядывая, как в дупло, в его единственный глаз, сказал: