Книга Проклятие дома Грезецких, страница 55 – Тимур Суворкин

– Но почему его не восстановили? Это же перспективнейшая технология.

– Перспективнейшая. Но слишком дорогая. Чтобы программировать на кометных осколках, нужно помещать их и в платы самого робота. Только на Шестерния их ушло столько, что хватит на постройку десятка Ариадн. А результат вы видели.

Шеф жандармов развел руками.

– В общем, так все и закончилось и с историей профессора, и с историей Адама человеческого. Шестерний остался бесполезным пустоголовым болваном. По факту таким же, как Ариадна. В нем нет ничего от человеческого сознания. Он лишен воли и чувств. Он лишь жалкая запрограммированная пародия на человека. Обычный предмет, нелепо имитирующий нас, людей. Впрочем, чего еще хотел профессор? Ни одна машина никогда не сможет и близко стать рядом с тем чудом, коим является разум человека.

Белоруков улыбнулся и посмотрел на мою напарницу. Та пожала плечами:

– Возможно, он и пародия. Но жалким я его не считаю. Шестерний вполне неплох. Даже сейчас разума у него больше, чем у людей. Вы, люди, в Последнюю войну половину континента уничтожили ракетами с Гнилью. А Шестерний только грохочет да скамейки в пруд кидает. Так что, как видите, преимущество по разуму именно за ним.

Лицо шефа жандармов исказилось, но он вновь отвел глаза от моей напарницы.

– А тебе тут слова не давали. И не тебе нас судить. Мы люди. Ты машина. Ты разума не имеешь по определению. Каждое твое действие подчиняется заложенным в тебя программам. У тебя нет собственной воли. А там, где нет воли, там нет и разума.

Ариадна замерла. Затем со щелчком улыбнулась:

– Какой неожиданный приступ раздражения. Да еще вкупе с затемненными очками, что вы носите в плохо освещенном кабинете. И все это время вы отводите взгляд от моих глаз. Почему? Вам больно видеть их свет? Кардифин – сильнейший наркотик. В первые годы дает забвение и блаженство. Из побочных эффектов: раздражительность, светобоязнь, потеря сна, паранойя, галлюцинации. Дальше обширные внутренние кровотечения. Затем смерть. Вы могли бы завести для наркотика золотую табакерку, но храните его в потертой коробочке из-под конфет. Почему? Потому что вы отчаянно стыдитесь своей слабости, но ничего не можете с ней сделать, хоть и знаете, что этот наркотик убьет вас. Так чего же нет у вас, Аврелий Арсеньевич, – воли или разума?

Шеф жандармов оторопело уставился на Ариадну. Затем тишина, повисшая было в кабинете, исчезла. Шунгитов откровенно расхохотался. Мороков позволил себе смешок. Прошла пара секунд, а затем побагровевший было Белоруков рассмеялся следом и повернулся к Морокову:

– Ну ладно, сбрила она меня. Признаю, вы хорошо ее доделали. Когда она у моих людей испытания проходила, то словно кусок железа была. А тут… Ожила прямо. Слушайте, Серафим Мирославович, если Виктора вдруг убьют, может, снова ко мне ее выпишете на апробацию? Прямо интересно еще раз посмотреть будет. Сравнить с тем, что раньше было.

– Как можно отказывать хорошему человеку? – Мороков польщенно улыбнулся. – Для вас, друг мой, что угодно. Но с кардифином вам и правда надо завязывать. Во-первых, вы нам живым нужны. А у вас от кардифина уже порой кровь из глаз течет. Помните, когда вы ко мне зимой заезжали? Секретарь мой до сих пор заикается. А во‑вторых, вы же человек, близкий к императрице. Какой пример вы подаете? Вы поймите, это же непатриотично – иностранным наркотиком пользоваться. Вы что хотите сказать, что у нас своих стимуляторов нет? Я потом вас кое с кем в Медицинской коллегии познакомлю. У них там есть чудесные военные наработки. Вам понравится.