Книга Проклятие дома Грезецких, страница 94 – Тимур Суворкин

Отложив трубку, Парослав Симеонович с раздражением посмотрел в потолок.

– Худшее расследование из тех, которыми я занимался. Самое худшее. А ведь я десять лет дела Аиды Череп-Овецкой раскручивал, я думал, что уж ничем меня удивить нельзя. Что ж такое… Целый отряд убийц, профессионалов таких, что высшую пробу на них ставить негде, и ни слуху о них, ни духу. И главное, появились-то они как внезапно, прям как гном среди ясного неба. Нет, ну так же не бывает. Невозможно такую команду собрать незаметно. И уж тем более использовать, да еще так, чтобы слухи не поползли. Все информаторы молчат как сельди в бочке. Я уже плюнул на принципы, лично Аидке в Оболоцк написал, но даже ее люди ничего не знают. А уж у нее, шпротечки моей, в столице осведомители везде имеются.

Парослав Симеонович пристально взглянул на меня:

– Вот что, Виктор. Вы с Ариадной, конечно, молодцы, но не все же вам роботов у Грезецких ломать, с понедельника тоже к делу подключитесь. Нужно срочно понять, как нам этих молодцов прищучить.

Парослав Симеонович мрачно отвернулся к окну, смотря в непроглядный мрак, все сильнее сгущающийся над городом.

Следующее убийство случилось через несколько дней. Звонок разбудил меня в пятом часу утра: Парослав Симеонович приказал хватать Ариадну и срочно ехать в Верхний город.

Спешно одевшись, я для верности достал флакончик экстракта сибирского кофейного корня. Выпив десяток капель, я окончательно сбросил сонную одурь и отправился в управление.

Ариадна сидела в нашем кабинете, в ее руках пестрела сотнями цветных закладок книга. На этот раз даже, кажется, что-то из классики.

– Кто? – только и спросила напарница, мгновенно поднимаясь с места.

– Трубецкой, – назвал я фамилию фаворита императрицы.

– Ожидаемо, – только и ответила Ариадна.

Вскоре наш локомобиль уже на полных парах мчался к подъемнику в Верхний город. Понеслась мимо набережная Екатерининского канала. Вырвалось из утреннего смога Серомостье, где в окружении десятков церквей находилось облицованное свинцовыми плитами здание Сибирской коллегии. Показались вдали бетонные шпили военных лабораторий, стоящих на Холерном острове.

Затем вокруг нас потянулись фабричные улицы. Плохо освещенная Малая прядильная перешла в еще более темную Суконную. Закопченные черные фабрики поднялись с обеих сторон от дороги. В чадном дыму в их воротах исчезали потоки изможденных людей. Мужчины, женщины, дети. Плохо одетые, зачастую в марлевых повязках или простых шарфах вместо респираторов, они провожали наш несущийся под сиренами сыскной локомобиль равнодушными, усталыми взглядами.

Суконная улица перешла в Костяную, уставленную низкими, крашенными сажей доходными домами самого дрянного толка. С бельмами забитых фанерой окон, обросшие покосившимися пристройками и сараями, с комнатами, где ютилось по дюжине человек, они были, впрочем, еще отнюдь не самым худшим жильем, что можно было встретить на фабричной стороне.

Миновав кадящий жирным дымом крематорий и ряды стоящих на Бумажном канале фабрик, мы подъехали к Екатерингофскому подъемнику, возле которого толпился вдвое усиленный караул из жандармов при расчехленном легком орудии. Поздновато что-то они спохватились, сильно поздновато. Увидев мой жетон, караул поднял шлагбаум, пропуская локомобиль на платформу. Застучали шестерни, стремительно унося нас к Верхнему городу. Уставленные прожекторами улицы, туши заводов, извергающие черный дым фабричные трубы, все рухнуло вниз, растворяясь в укрывшем город черном мареве, а затем дымная пелена расступилась, открывая сияющее над столицей восходящее солнце. Я непроизвольно зажмурился, пытаясь привыкнуть к бьющему с небес слепящему свету, а подъемник продолжал грохотать, вознося нас еще выше. Наконец противовесы замерли. Рельсы громко сомкнулись, и я повел локомобиль по ажурным мосткам Верхнего города.