Книга Пусть всегда будет атом, страница 99 – Тимур Суворкин

Двигатель начинал сбоить чаще, и самолет все хуже слушался рычагов. Однако Ника знала: не долететь она не имеет права. Даже учитывая состояние дорог, пехоте баронов понадобится не больше пяти дней, чтобы дойти до Краснознаменного и с ходу взять не подготовившийся к осаде город.

Самолет шел на честном слове, и каждую секунду Ника ожидала остановки двигателя, но они все летели вперед, уходя в Южные Пустоши. Уже остались позади напоминающие кадры из Великой Отечественной руины Волгограда, уже проплыли шлюзы с трудом восстановленного после ударов натовских бомбардировщиков Волго-Донского канала.

Мотор сбился с ритма и начал давать перебои. В часе полета от Краснознаменного он замолк окончательно. Винт остановился. Пользуясь набранной высотой Ника перевела биплан в планирование, выискивая место для посадки. Кругом под ней был высохший лес.

С высоты казалось, что то тут, то там среди деревьев встречаются густые зеленые луга, но стоило спуститься ниже и всмотреться, как становилась видна темная болотная вода, поблескивающая между заросшими травой кочками.

Самолёт снижался. Сесть на колёса – значит разбить машину. Сесть же на брюхо невозможно: шасси в биплане были укреплены на стойках.

Ника как можно туже затянула ремни и докричавшись до Кипяткова, потребовала сделать тоже самое. Самолет снижался. Стояла жуткая, зловещая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в крыльях.

«Если останусь жива, надо сделать шасси убирающимися» – это была последняя отчетливая мысль Ники, прежде чем самолет подскочил на кочке, зацепил крылом корявый ствол березы, напоследок подлетел вверх, провалился колесами в яму и скапотировал. Биплан перевернулся, с хрустом ломая ветви, стволы и собственные крылья. Страшный удар отправил Нику в темное, горячее от крови забытье.

VI

Когда девушка пришла в себе, то на небе уже разгоралась Чигирь-звезда, предвещая скорое наступление ночи. Кресло, вырванное ударом из кабины, валялось среди того, что еще недавно было ее самолетом, и девушке не было понятно, как она не свернула себе шею. Покрытые синяками, окровавленные руки слушались плохо, но она смогла нащупать нож и разрезать ремни, удерживающие ее в кресле, после чего с трудом встала. Встала только для того, чтобы с криком упасть на землю. Закусив губу от боли, она ощупала штанину и поняла, что левая нога сломана, и вполне возможно даже не в одном месте.

С трудом сняв с пояса флягу, летчица шумно сделала несколько глотков воды и дав себе немного прийти в себя, поползла к самолету. Первым делом она нашла Кипяткова, и вытащив его, проверила пульс. Матрос был жив, хотя лицо его и было серым. Ника пошарив в кабине, нашла аптечку и вколола себе болеутоляющее. Жизнь стала терпимей. Перевязав рану Кипяткова, она кое-как привела матроса в чувство и, выудив несколько веревок и дощечек, наложила на ногу шину. Окончательно придя в себя, девушка поднялась на ноги, используя сломанный стволик дерева вместо костыля.

По ее прикидкам, деревень рядом не было, но если идти всю ночь, то к полудню можно было добраться до Красного бойца, а там уже и до Краснознаменного было рукой подать.

С трудом, поддерживая друг друга, летчица и матрос поковыляли вперед. С собой у них был фотоаппарат с отснятыми колоннами солдат, аптечка, наполовину полная фляга, найденная в кабине плитка шоколада, компас. Еще на поясе девушки был верный Стечкин с двумя обоймами, а потому, если в болоте им не встретится что-то похуже рыси, что сейчас смотрела на них с корявых ветвей сухого тополя, то они имели шансы добраться до людей живыми.