Книга Сердце жаворонка, страница 108 – Лев Брусилов

В сыскной полиции сейчас, поди, тепло. Позавчера завезли, уже к имеющимся, еще несколько возов дров, дубовых и березовых, свободные от службы агенты весь день кололи их и складывали в поленницы. Дежурный, наверное, затопил изразцовую печь в его кабинете… Она вначале подымила, а потом разгорелась и понесла горячий, с искрами, воздух по зимним, специально для этого открытым ходам… Голландские изразцы с синими парусниками нагрелись, Фома Фомич любил зимними вечерами прикладывать к ним озябшие руки.

Поезд замедлил ход, проезжая мимо какого-то полустанка, паровоз загудел длинно, протяжно, Кочкин вздрогнул, фуражка свалилась с головы и упала на пол, он быстро поднял ее, положил рядом и потер кулаками глаза. Глянул в окно.

– Ротейдовка! – проговорил со знанием. – Сейчас перегон, верст пять и все в гору… Место нехорошее!

Начальник сыскной перевел взгляд с унылых видов за окном на своего чиновника особых поручений.

– Бывал здесь?

– Приходилось, – кивнул Кочкин. – Шайка тут орудовала, на поезда налеты совершала, паровоз-то ход замедляет, карабкается в гору, пешком можно нагнать, а они на конях, вот и грабили пассажиров, но это все в прошлом… – В глазах Меркурия появилось мечтательное сожаление о минувшем, и он продолжил вспоминать: – Разбойники эти с дальних хуторов приходили, а мы их на этом полустанке в засаде ожидали… – Кочкин поскреб зачесавшуюся шею.

– И чем все закончилось? – спросил Фома Фомич и, как бы копируя чиновника особых поручений, коснулся рукой шеи.

– Да чем? Перебили всех – и людей, и коней… – махнул в отчаянии рукой.

– А коней-то зачем?

– По дурости, в коня ведь угодить проще. Дело было в сумерках, не разглядеть. Мы еще стрелки такие… Некоторые берданки первый раз в руках держали, я-то точно в первый…

– Получается, это был твой первый боевой опыт?

– Получается, – кивнул Кочкин.

– Страшно было?

Меркурий задумался, и даже не о том, как было, а о том, говорить или не говорить.

– Да, поначалу страшно. Самое страшное – это ожидание, в голову всякое лезет, картинки перед глазами встают, себя убитым видишь. – Кочкин вздохнул, почесал подбородок. – А когда вахмистр, как сейчас помню фамилию – Мастюгин, дал команду «Пли!» и началась пальба, тогда и страх прошел. Бах, бах, крики, шум, ржание лошадей, давай, ребята, целься, бей без промаха, не посрамимся… Вон, гляди, уходит один… – Меркурий замолчал, снова надвинул фуражку на глаза и задремал, а может, только сделал вид.

Сошли следующим утром на станции Миронихино, а до этого проехали мимо нескольких других, ничем друг от друга не отличавшихся. Везде желтые каменные строения, с черными, без занавесок, окнами, черепичные замшелые крыши, редкие люди на перроне. На станции Миронихино сошли трое: Фома Фомич, Кочкин и еще какой-то мужик в лыковых лаптях с котомкой за спиной. Мужик пошел ходко, не оборачиваясь, сразу было видно, что места здешние ему знакомы. Кочкин глянул на полковника, тот едва заметно кивнул и замедлил шаг, а вот Меркурий припустил, нагнал мужика и придержал его за рукав.

– Прощения просим, – ноющим голосом пропел чиновник особых поручений, забежал вперед и преградил дорогу мужику. Принялся улыбаться, а тут еще и солнце выглянуло. Мужик поначалу несколько опешил, сощурил мелкие глазки под льняными мочальными бровями, насупился, показывая тем самым, что будет все отрицать. Он был еще не старый, правая щека битая оспой, левая чистая, бороденка козья с завитком на конце, как у дьячка. Темные, натруженные руки намертво вцепились в лыковые лямки котомки.