Онлайн книга «Вианн»
|
– А это не моя палатка. Я друга жду. Он указал на заведенный потрепанный серый фольксваген на той стороне улицы. – Запрыгивай, подбросим. Я нахмурилась и заплатила за рыбу, вспомнив, как платила за то, что воровала мать. Затем я направилась за ним в фургон. Очень уж лень было тащиться обратно вверх к бистро. Пассажирская дверь открылась с громким скрежетом. За рулем сидел еще один мужчина. Высокий; за сорок; короткая бородка, седеющие волосы небрежно связаны в хвост; приятное открытое лицо. – Это Махмед, – сообщил мужчина в гавайке. – А я Ги. Можешь сесть посередине. Я забралась в древний фургон, в котором пахло чем-то неожиданно сладким. На зеркале заднего вида висел стеклянный амулет в форме круглого синего глаза. У меня был такой, когда мы с мамой путешествовали по Греции. Амулет, чтобы отвращать дурной глаз; амулет, чтобы сделать нас невидимыми. – Ты из Греции? – спросила я Ги, который забрался в машину следом за мной. – Да вроде нет. А ты? – Я отовсюду понемногу. Мать научила меня так отвечать на вопросы, откуда мы. Отовсюду понемногу, словно семена, которые ждут тепла, чтобы прорасти. Ги что-то сказал Махмеду. Слишком тихо, чтобы я поняла, но я разобрала название La Bonne Mère и заметила, как между ними что-то промелькнуло, какая-то искра, теплая, дружеская. Он снова повернулся ко мне. – А тебякак зовут? – Вианн. – Как бастида в Ло и Гаронне? – Да, – с удивлением сказала я. – Бывал там? Ги улыбнулся. – Я родился в Тулузе. Но мой дед жил в Монкрабо. Мне там нравилось. Я хотел остаться там навсегда. Но большинство людей хотят перебраться на побережье. Туда, где можно заработать. – А чем ты зарабатываешь? Он улыбнулся. Его глаза были сложного серо-зеленого оттенка, как у деревьев под зимним солнцем. – Мы затеваем одно дело. На подготовку нужно еще несколько месяцев, но когда все наладится, мы будем… – Купаться в золоте, – закончил Махмед с усмешкой человека, который слышал эту шутку множество раз. – Вот именно. Мы будем купаться в золоте, – подтвердил Ги. – Вот увидишь, о маловерный. – Проблема не в моей вере,– сказал Махмед. – Проблема в твоем здравом рассудке, друг мой. Ги покачал головой. – Все получится. Он снова повернулся ко мне, глаза его сияли. – Видишь, что мне приходится терпеть? – спросил он. – Скепсис и неуважение! Махмед засмеялся. В его смехе было что-то особенное; я узнала это, но не чувствовала с тех пор, как заболела мать. В фургоне было жарко, я слышалазапах тепла, перемешанный с непонятной сладостью; сладостью детства, знакомой только по книгам, ароматом ванили, специй и сливок, простыней, сушившихся на солнце. Из-под нее пробивался более сложный запах осенней листвы и петрикора, лесов, не видевших дневного света, затонувших кораблей и пиратских сокровищ, фейерверка и горящих поленьев. – Что это?– спросила я, оглядываясь на груду коробок в глубине фургона. Ги улыбнулся. – А ты как думаешь? – Толком не пойму. Но пахнет знакомо. Какая-то пряность? – Не совсем, – он сделал паузу, и сказал с благоговением. – Это жареные бобы Porcelana из Перу, разновидность бобов Criollo, возможно, лучшие – и самые редкие – какао-бобы в мире. – Какао, – повторила я. – То есть… – Шоколад. 7 24 июля 1993 года В детстве я не была сладкоежкой. Матери это было не по карману. Но меня все равно снедало любопытство. Я видела рекламу. Витрины. Названия конфет и шоколада. Пакетик изюма в шоколаде. Чашка растворимого какао. Воспоминание о маленькой плитке шоколада Poulain, которую мне подарил незнакомец на железнодорожной станции; пасхальные витрины confiserie[6]с шоколадными курочками, уточками и рыбками в ворохе целлофана и лент. |