Книга Маскарад Мормо, страница 208 – Мария Понизовская

Лена пересекала внутренний университетский двор, всё ещё чувствуя, как скрипят обугленные остатки заговорённой нити. Сегодня покинуть дом, незаметно выбраться из Крипты было сложнее, чем обычно – близился приём у Лисовых. Мама и Дара суетились, занимаясь поиском подарков и подготовкой нарядов. А ещё со смерти Солнцева-младшего прошло уже слишком много времени. И Елена чувствовала неумолимое приближение момента, когда ей больше не позволят целыми днями безвылазно сидеть за запертой дверью собственной спальни. Прикидываться больной и тоскующей становилось всё сложнее. Утром ей пришлось спутать мысли Дары, приставленную сопровождать Солнцеву на торговую площадь.

Лена толкнула тяжёлую университетскую дверь, злясь и нервничая, потому что впервые опаздывала. А Диль не любил опоздания.

«Заканчивай уже», – вот и всё, что написал ей вчера Котов. Коротко и прямолинейно. Безразлично. Они с Котовым явно отдалялись друг от друга. И Елене должно бы на это плевать – их дружба-сотрудничество всё равно было чем-то очень своеобразным и у неё были заботы поважнее. Но ей оказалось не все равно. Странный юродивый братец лавочницы оказался единственным человеком во всей Крипте и всём чёртовом двухъярусном мире, кому она могла доверять. Ей не хотелось бы потерять его.

Елена приближалась к лекторию Диля в настроении таком скверном, что была готова сглазить доцента даже за один неправильный взгляд. Не самый лучший настрой.

«Держи себя в руках, чёрт возьми», – раздражённо велела она себе, толкая двустворчатые двери.

Занятие уже началось. Аудитория встретила её молчанием: наполовину недоумённым, на вторую – недружелюбным.

И конечно, скучающим взглядом преподавателя.

– Елена, – протянул он, облокотившись на лекторскую стойку. – Пунктуальность – вежливость королей.

– Но у нас де-демократия, – огрызнулась она, ни капли не заботясь о собственной импульсивности.

Он чуть склонил голову и медленно произнёс:

– И властью, данной мне большинством, я могу выставить вас за дверь.

Елена инстинктивно прикусила язык. Раздражение, и так охватывающее её на всём пути от Крипты до этого университета, вспыхнуло сильнее, стремительно превращаясь в кое-что более ощутимое – ярость.

Диль окинул Лену бесстрастным взглядом. И, остановившись на глазах, продолжил просто пялиться в них. Его лицо совершенно ничего не выражало. И Лена почувствовала себя маммуной[24], запертым в закрытом заповеднике, разбитом под «Веди». Изо дня в день вынужденным терпеть, как люди науки таращатся сквозь прутья решётки, заглядывают прямо в глаза, потому что понимают – им нечего опасаться.

Лена не знала, как долго длилась эта пауза – то ли мгновение, то ли десять минут. Никто из студентов не двигался, не издал ни звука. Огромная аудитория стала казаться тесной и низкой. Такой же, как неработающий лингафонный кабинет.

Елена посмотрела на амфитеатр. Десятки угрюмых лиц были повёрнуты к ней. Она поймала взгляд Акимова, но он быстро потупился. Нашла Мицкевича, но тот демонстративно отвернулся. Здесь больше не осталось никого, кто хотел бы её видеть. Кроме господина доцента, конечно.

Она снова послушно уставилась на него, всё ещё не сводящего с неё глянцевого непроницаемого взгляда. И из-за этого отсутствующего выражения на фарфоровом лице ей захотелось проклясть Диля. Увидеть вблизи, как волшба снова пожирает его глаза. Эта приятная картина внезапно встала перед внутренним взором. И сперва Елена ощутила тепло, желание и предвкушение. А затем её едва не вывернуло наизнанку от внезапно охватившего всё тело отвращения. И горечи. И ужаса.