Книга Зимняя почта, страница 65 – Саша Степанова, Анастасия Перкова, Оксана Багрий, и др.

Девочка молча подошла к прилавку, оставляя за собой рассыпчатые следы из снега. Прилавок оказался выше нее на голову, так что ей пришлось встать на носочки.

— Катька сказала, здесь сохранитель воспоминаний работает. Это вы?

Сохранитель. Так его еще не называли. Он был потомственным мнемархом, и лавка ему досталась в наследство. Он с самого детства видел, как люди, желая сохранить ценные воспоминания, приходили к его деду и отцу, располагались в удобном кресле и ждали, когда им на голову наденут шапочку, напоминающую детский чепчик. По вязаному «хохолку» на макушке поблескивали нити, едва заметные при дневном свете. Данилу Данилычу, вернее тогда еще просто Дане, очень нравилось наблюдать за посетителями по вечерам, когда их воспоминания походили на туман, скользящий с кончиков волос. Воспоминания можно было изменять, но тогда туман становился зеленым, и работа мнемарха состояла не только из сбора и консервирования памятных моментов, но и возвращения им прозрачности, как будто никакого изменения и не было. Стоило закрыть шар, как одежда, природа, лица становились цветными, какими их и запомнил человек. Маленький Даня не понимал, зачем взрослые лгут себе, но, став одним из них, понял: иногда воспоминания причиняют боль, но ты все равно хочешь их сохранить. Просто, раз уж решаешь вытащить их из головы напоказ, милее «приукрасить». Чтобы хотя бы не было стыдно. За вранье взрослые редко краснеют, то ли дело правда! А она остается только в твоей голове, покуда не стирается оттуда с годами.

— Ну… я, видимо, — неуверенно отозвался он, почесав седую бороду.

Перед Данилом Данилычем показался елочный шарик — девочка держала его в руках. Прозрачный, с крошечной елью в самом центре, окруженной сугробами искусственного снега. От движений несколько «крупинок» взмыли в воздух и закружились. Это был мирный, спокойный снегопад, не то что творилось в этот миг за окном лавки.

— А у вас нет воспоминаний моих мамы и папы?

Он свел брови.

— Ты чья будешь?

— Пока ничья.

Отвечала девочка бойко, хотя с виду казалось, будто она напугана и вот-вот сбежит: смотрела на него внимательно, следила за движениями. А вдруг он ее обидит? Тогда она непременно ринется прочь со всех ног, да еще и сдачи сперва даст — так она выглядела.

Он бросил взгляд за окно. Все меньшесоседних магазинчиков подмигивало огоньками. Это что же, она пришла сюда одна? Может, от родителей на улице сбежала.

— Как тебя зовут?

Девочка чуть склонила голову и теперь глядела исподлобья. Губы ее надулись от такого глупого вопроса.

— Нельзя говорить свое имя чужим взрослым. Нас так воспитательница научила. Не скажу.

Такая серьезность заставила Данила Данилыча усмехнуться, но дело-то назревало не шуточное.

— Ладно, — осторожно продолжил он, все еще надеясь, что вот-вот в лавку забежит испуганная мать, охнет и ахнет, схватит дочку и так же неожиданно уйдет. — Так ты одна сюда пришла?

Она кивнула. Снег на ее волосах растаял, и теперь они распрямились от влаги.

— А почему ты одна бродишь?

Девочка коротко вздохнула, будто набиралась храбрости рассказать ему.

— Мои мама и папа, они… потеряли воспоминания обо мне, — последнее она так протараторила, что Данил Данилыч едва разобрал. Девочка замолчала, и ее нижняя губа дрогнула. — Они забыли меня, понятно? Катька говорила, что так бывает. Иногда взрослые забывают детей. А потом сказала про лавку сохранителя. И что тут много воспоминаний. Если я покажу воспоминание обо мне, то мама меня вспомнит. Так ведь? — Голос ее зазвучал тише, почти шепотом. Она крепко сжала в руках елочный шарик и, приподняв огромные глаза, добавила: — Я вам шарик отдам, а вы мне — мамины воспоминания, идет?