Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 59 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Вторая петля. Третья. Металл поддавался неохотно, толстый, упрямый, с высоким содержанием хрома, рассчитанный на то, чтобы выдерживать коррозию, давление грунтовых вод и, по всей видимости, попытки вырваться наружу того, что сидит по ту сторону. Но резак справлялся, и через четыре минуты тридцать секунд три петли были перерезаны, а створка держалась только на засове, который из запора превратился в ось вращения.

Я выключил резак. Убрал в разгрузку. Горячее сопло обожгло ткань кобуры, и лёгкий запах палёного нейлона добавился к коктейлю из озона, расплавленного металла и вездесущего тления.

— Готово, — сказал я. — Сейчас дверь пойдёт. Если засов не выдержит, она упадёт внутрь. Тонна стали, так что не стойте на пути.

Я упёрся плечом в край створки и надавил. Дверь заскрипела. Засов, лишённый поддержки петель, принял на себя весь вес и начал гнуться, миллиметр за миллиметром, с протяжным стоном металла, который звучал в тишине тоннеля как крик раненого животного.

Ещё нажим. Засов выгнулся дугой. Створка накренилась, отходя от косяка сверху, и в образовавшуюся щель хлынул воздух с другой стороны, густой, тёплый, тяжёлый, с запахом, от которого «Генезис» мигнул новым предупреждением:

[НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННЫЕ ОРГАНИЧЕСКИЕ СОЕДИНЕНИЯ. БИОСИГНАТУРА: МНОЖЕСТВЕННЫЕ ИСТОЧНИКИ. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НЕОПРЕДЕЛЁН].

Множественные. Неопределён. Два слова, которые в переводе с языка военного ИИ означали «я понятия не имею, что там, но оно живое и его много».

Засов лопнул.

Дверь рухнула внутрь, и тонна стали ударила о каменный пол с грохотом, от которого содрогнулся тоннель. Эхо понеслось вглубь, отражаясь от невидимых стен, множась, нарастая, превращаясь в раскатистый гул, который затухал долго, медленно, неохотно, как гром после близкой молнии.

Потом наступила тишина. Густая, настороженная, ждущая.

И в этой тишине я услышал то, чего слышать не хотел.

Капель.Та же мерная, ритмичная капель, что встретила нас на входе. Только здесь она звучала иначе. Ближе. Громче. И между ударами капель, на самой границе слышимости, что-то ещё. Шорох. Лёгкий, влажный, как звук мокрой ткани, которую тянут по полу.

А потом шорох прекратился.

Мы вышли из тоннеля в пространство, которое фонари отказывались освоить.

Лучи уходили вперёд и растворялись в темноте, не встречая преграды, и только эхо шагов, усиленное и искажённое расстоянием, подсказывало масштаб. Зал был огромен. Бывший цех обогащения или зал распределения, судя по силуэтам конвейерных лент, проступавших из мрака, и тяжёлым железным конструкциям под потолком, который терялся где-то наверху, за пределами досягаемости света.

Четыре фонаря шарили по пространству, выхватывая фрагменты, как прожектор выхватывает куски сцены в тёмном театре. Колонны, поддерживающие свод. Опрокинутые транспортные тележки. Пульт управления у дальней стены, с выбитыми экранами и выдранной проводкой. Каждый фрагмент был мёртвым, ржавым, покрытым толстым слоем пыли и всё той же чёрной слизью, которая из отдельных пятен в тоннеле превратилась здесь в сплошной покров.

Слизь была везде. На полу, на стенах, на конвейерных лентах, на потолочных балках. Она покрывала каждую поверхность с равномерностью, которая не бывает случайной, словно зал целиком окунули в чан с чёрным клеем и дали обсохнуть. Под ботинками она пружинила, упругая и тёплая, живая на ощупь, и при каждом шаге издавала влажный чмокающий звук, от которого хотелось поднять ноги и больше никогда не ставить их на этот пол.