Книга [де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм, страница 61 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Штерн занимался этим на «Четвёрке». Небольшая лаборатория, несколько десятков образцов.

А что, если здесь, в этой шахте, кто-то делал то же самое? Только давно. И масштабнее. Гораздо масштабнее. И эксперимент вышел из-под контроля.

«Они не умирают.»

Надпись на стене обрела новый смысл. Тяжёлый, конкретный. Мертвецы за баррикадой отстреливались от этих тварей, и пули их не убивали. Регенерация? Мутация? Какой-нибудь побочный эффект генетических экспериментов, превративший подопытных динозавров в нечто, что не подчиняется обычным правилам смерти?

Вопросов было больше, чем патронов в магазине. А патроны, как подсказывал опыт, могли понадобиться раньше, чем ответы.

— Отходим? — одними губами спросил Фид. Он стоял рядом, и его обычная ухмылка пропала, как не бывало, а на смену ей пришло выражение профессионала, который оценил обстановку и пришёл к выводу, что обстановка паршивая.

Гризли медлил. Я видел, как он думает, как перебирает варианты, как взвешивает миссию против риска и пытается найти баланс. Пятьдесят тысяч кредитов на одной чаше. Сотни неизвестных тварей в анабиозе на другой. Командирское решение, от которого зависело, выйдем мы отсюда своими ногами или не выйдем совсем.

Он не успел ответить.

Луч фонаря Дока, который медленно водил им по залу, фиксируя коконы с тем же профессиональным любопытством, с каким он осматривал скелеты, остановился на одном из наростов. Прямо на уровне глаз, на колонне в трёх метрах от нас. Луч задержался на поверхности кокона на секунду, может, две.

Кокон дёрнулся.

Резкое судорожное движение, от которого по чёрной оболочке пошла рябь, как по луже, в которую бросили камень. Слизь натянулась, треснула с влажным звуком, похожим на чавканье, и из щели показалось что-то бледное.

Лапа. Когтистая,длиннопалая, покрытая не чешуёй, а голой, молочно-белой кожей, влажной и блестящей, как у новорождённого. Когти длинные, загнутые, полупрозрачные, с видимой сетью тёмных сосудов внутри. Пальцы разжались, сжались, разжались снова, пробуя воздух, привыкая к пространству за пределами кокона.

Потом тварь завизжала.

Звук вошёл в череп как сверло. Тонкий, пронзительный, на частоте, от которой зубы свело судорогой, а ноктовизор «Генезиса» пошёл помехами, рябью, горизонтальными полосами, как старый телевизор с плохой антенной. Визг заполнил зал, отразился от стен, от потолка, от пола, и вернулся усиленный многократно, превращённый эхом в волну, которая ударила по барабанным перепонкам с почти физической силой.

На визг отозвалось всё.

Ближайшие коконы затряслись одновременно, и по залу прокатился звук, который я запомню до конца жизни. Треск. Влажный, хрусткий, множественный, как если бы сотня яиц лопнула одновременно. Чёрная слизь рвалась, расползалась, обнажая то, что прятала внутри, и в темноте замелькали бледные конечности, выгнутые спины, провалы безглазых морд с разинутыми пастями.

С потолка посыпались тени. Тяжёлые, мокрые шлепки о каменный пол, один за другим, как град, и каждый шлепок означал, что очередная тварь проснулась, упала вниз и уже стоит на ногах, поворачивая безглазую голову в нашу сторону, ориентируясь на звук, на тепло, на запах живой крови.

Стены зашевелились. Коконы на них лопались, как нарывы, извергая содержимое, и бледные тела отделялись от чёрной слизи с хлюпающим звуком, падали на пол и тут же поднимались, быстро, рывком, с нечеловеческой координацией существ, которые не знают неловкости и слабости.