Книга Тайна куриного бога, страница 93 – Юрий Шиляев

Иногда бывают минуты, про которые говорят: «Ангел крылом коснулся». В момент наивысшего беспокойства, всеобъемлющей тревоги или тяжелейшего переутомления вдруг становится легко и спокойно. Появляется ничем не обоснованная уверенность в том, что всё будет хорошо, даже нет: всё уже хорошо, вопреки всему. Что всё хорошо даже на краю пропасти, на эшафоте, у края могилы — обречённый человек вдруг понимает, что его час не настал, что впереди жизнь — долгая и, вопреки этому моменту, счастливая. Впервые с того дня, как Никита родился, страх, беспокойство, тревога за сына отпустили, появилась уверенность в том, что вся эта ужасная ситуация не моя, что я из неё вышла, как выйду сейчас из этого кабинета.

Не стала подписывать свидетельские показания, порвала заготовку перед самым носом Курилова, демонстративно, с улыбкой на лице.

— Это ваш грех, — сказала, направляясь к двери.

Курилов, казалось, обрадовался.

— Зря вы так, я ведь искренне желал вам добра… так и запишем: от сотрудничества отказывается, на контакт не идёт…

Он ещё что-то говорил, но я уже не слушала.

— Вы пакет забыли, — прокричал вслед Курилов, выскочив из кабинета, но мне было всё равно. Я мысленно пожелала ему приятного аппетита, или пусть выбросит эти пирожки… с котятами.

Вернувшись в кабинет, следователь открыл пакет, достал полиэтиленовый мешочек с пирожками, пучок петрушки, черемшу, выложил всё на стол. День выдался сложный: с самого утра Дёмин, потом разговор со Сваловым, после он встречался с Оксаной, та сразу потащила жениха по магазинам, к семи едва успел на допрос. Позавтракать не успел, про обед, на фоне последних событий, просто забыл. Накинулся на пироги, казалось, ничего вкуснее не было.

Осталось всего ничего, написать рапорт прокурору с просьбой взять Никиту Полетаева под стражу с содержанием в следственномизоляторе, как подозреваемого в убийстве. Пока суд да дело, Илларион Свалов решит свою проблему, в Сизо это сделать проще. Но это уже не его головная боль, он свою часть сделки, считай, выполнил.

Курилов не заметил, как съел ещё пирожок. Оторвал петрушки, смял листья черемши, и, подумав: «Я прямо как с голодного мыса сорвался», отправил зелень в рот. Показалось, что ничего вкуснее не ел. Открыл шкаф, на полке лежала колбасная нарезка, финский сервелат. Не стал искать ножницы, разорвал упаковку руками. В прикуску с пирожками не заметил, как съел колбасу.

В кабинет заглянул Загоруйко.

— Ты чего домой не идёшь? — спросил он.

— Да щас, — прожевав, ответил Курилов, — рапорт напишу и пойду, шеф там не ушёл ещё?

— Ушёл, давай до завтра, — ответил оперативник, закрывая за собой дверь.

Курилов налил себе чая, отщипнул ещё зелени и доел пирожки. Положил перед собой бланк рапорта, достал авторучку. Его колотило от возбуждения, руки тряслись. Бросив авторучку на стол, Курилов хотел встать, но закружилась голова, на лбу выступили капли холодного пота, руки дрожали. Пошатываясь, он направился к двери, но голова кружилась так сильно, что следователь упал. Глаза слипались. Сначала над ним промчались кони, потом лицо Оксаны, будто она склонилась на ним и что-то сердито выговаривала. Курилов понимал, что бредит, что это галлюцинации. В желудке жгло расплавленным свинцом. Сохраняя остатки сознания, он попытался позвать на помощь, но не смог. Изо-рта полетели хлопья пены, и последнем, что увидел Виктор Курилов, был человек, очень высокий. Он смотрел на следователя так, как смотрят на букашку, прежде чем раздавить её.