Книга Пятый лишний, страница 36 – Алиса Бастиан

Бабушка умирает не сразу. Сначала медленно, клетка за клеткой умирает её разум. Постепенно она перебирается спать на пол, убеждая нас в том, что пол – и есть её кровать. Когда мы поднимаем её, у неё случаются проблески прозрения, и она спрашивает, где Петенька, пусть он поможет ей подняться. Петенька в это время пьёт энергетики у кого-то на даче. Во мне зарождается надежда, что мама с бабушкой наконец-то поймут, какой их любимец на самом деле. Пусть не сразу, но после всего, через что мы пройдём. Без участия Петеньки, разумеется.

Потом бабушка уверяет нас в том, что сейчас лето, хотя за окном слякотная осень. Сказать, какой сейчас год, она не может. Однажды мы застаём её в раздумьях и с картиной в руках: бабушка уверена, что её кто-то подменил. Проник в её комнату, снял со стен настоящую и заменил. Потом нас будят её крики, чтобы мы «убрали мерзавцев». Мерзавцами оказываются коты, сидящие на подоконнике. На самом деле там никого нет. Кот у бабушки имеется, но в количестве одной штуки и ночует он всегда на кухне. Когда бабушка перестаёт узнавать свои собственные вещи, заявляя, что сумку ей чужую подбросили, а халат соседкин, и как только он сюда попал, Петенька ухитряется вытащить из той самой сумки кошелёк и укатить куда-то на три дня. Мама только качает головой – на большее у неё нет ни сил, ни желания. Всё равно бабушке кошелёк уже ни к чему, а с недугом мы и вдвоём справимся, нечего Петеньке такое видеть и принимать в таком участие, его психика пока не окрепла, мир ещё успеет его потрепать.

По коридору ходят какие-то девочки, настойчиво говорит нам бабушка. Выгоните их. А то ещё и мужиков своих сюда приведут. Я мою пол в пустом коридоре, пока Петенька смотрит телевизор в своей комнате. На дачи он пока не ездит – бабушкины деньги закончились. И хотя она уже два месяца не выходит из комнаты, бабушка утверждает, что вчера ездила в лес вместе с тургруппой. Честно говоря, я ей даже завидую. От госпитализации бабушка категорически отказывается, и все мы знаем, чем это закончится, и довольно скоро. Петенька знает лучше всех, и потому отгораживается от нас закрытой дверью, компьютерными играми и громкими танцевальными хитами. Петенька заваливает зимнюю сессию. Бабушка не видит его уже очень давно. Зато к нам с мамой она, кажется, становится добрее. Похоже, она понимает, что мы – её последняя соломинка, ускользающая связь с миром, жёлтый сигнал светофора. Бабушка знает, что скоро для неё зажжётся красный. И что в этот момент рядом буду только я. Мама пытается не дать сыночку с позором выкатиться из института. Мы с бабушкой остаёмся вдвоём. Теперь я – её единственный компаньон. Я слушаю рассказы про лес, про куропаток на карнизе и про огромную дыру на комоде, в которой чего-то не хватает. Туда должны были поставить телевизор, дорогая бабушка, но твой внучок любезно предсказал тебе сдохнуть, так и не увидев его. Я вижу в её глазах осознание. Я ликую. Наконец-то маски сорваны. Наглый юнец больше не кумир семьи. Осталось вылечить маму.

Но когда бабушка понимает, что вот-вот сыграет в ящик, она вдруг совершенно отчётливо требует позвать к себе Петеньку, а не кого-то ещё. Не дочь и не меня, много лет таскающего её сумки с поезда и много недель меняющего за ней обоссанные пелёнки; нет, обо мне вообще никто не вспоминает. Она зовёт моего расчудесного братца, которому совершенно на неё плевать и который морщится, входя в комнату, от удушливого сладковато-кисловатого запаха умирающей старости. Зовёт своего любимого умницу-внучка, который до четырнадцати лет называл переодевалку на пляже пердевалкой и искренне считал, что они нужны для того, чтобы хорошенько пропердеться. Способного мальчика, три раза висящего в институте в списках на отчисление. Доброго, чуткого ребёнка, уже обшарившего все её шкатулки в поисках украшений и припрятанных денежных заначек, пока она спала крепким сном, устав от собственных бредовых речей, которые выслушивали все, кроме него. Когда Петенька склоняется над ней, бабушкино лицо светлеет и буквально разглаживается от многолетних морщин. Ангел, говорит она. Мой ангел пришёл. Минутами ранее она потребовала к себе внука, и мама положила мне руки на плечи, придвинув к ней чуть ближе, мол, вот твой внук, его ты хочешь видеть? Вот же он. Бабушка скривилась, словно ей в рот запихнули кислейшую лимонную мякоть, она действительно чуть ли не сплюнула. Нет, сказала она, позовите моего внука. Моеговнука.Петеньку. А не этого. Этого вот. Не человека, по очереди с матерью кормившего меня с ложечки день за днём, пока кто-то помладше катался на велике с друзьями. Не того, кто устроился на первую работу в ущерб своим развлечениям и купил мне подарок с первой зарплаты, в отличие от кое-кого, постоянно и без малейшего зазрения совести клянчившего у меня подачки. Не Альбертика, всё детство собиравшего мне самую крупную чернику и читавшего мне вслух книги. Кто такой этот Альбертик?