Книга Пятый лишний, страница 39 – Алиса Бастиан

Артур крайне умён. Он стратег и явный социопат. У него мания контроля и маниакальная потребность ощущать и утверждать свою власть. И да, никакой он не психотерапевт. Артур – сраный адвокат.

Именно поэтому я в полной жопе.

Иногда наука скучна. А когда ты заплатил деньги за билет на лекцию, наука скучной быть не должна. Она не должна разочаровать тебя, не должна сказать: ты слишком тупой, чтобы меня воспринять, и только поэтому тебе скучно, что ты вообще здесь делаешь, кем ты себя возомнил? Я ненавижу популяризацию науки, но признаю, что иногда она необходима. Например, когда ты получаешь процент от проданных билетов. И хотя мне совершенно наплевать на эти деньги, потому что у меня есть другой источник дохода, гораздо менее прозаичный, чем рассуждения об истории, Лёнчику-первому необходимо держать планку. Поддерживать свою самооценку. И потому мы знаем множество баек, анекдотов и забавных историй, часть из которых – просто смесь исторического факта и нашего воображения, часть – действительно известна в наших кругах. В перерывах между серьёзными научными изысканиями я без зазрения совести и с глуповатой улыбочкой вещаю о том, что фараоны поливали своих слуг мёдом, чтобы мухи прилипали именно к ним, а не к высокопоставленным обитателям дворца, и что древние египтянки пользовались экскрементами крокодилов в качестве контрацептивов. Про Древнюю Грецию я знаю гораздо меньше, но одна легенда мне нравится: о художниках Зевксисе и Паррасии, поспоривших, кто из них более талантлив. Решили, что победит тот, кто лучше распишет стену храма. Когда работа была закончена, толпа собралась судить их творения, скрытые под покрывалами. Зевксис эффектно сдёрнул занавес, обнажая стену с роскошной виноградной лозой, будто бы источающей аромат, с ягодами, которые хотелось немедленно сорвать; реалистичность изображения была настолько невероятной, что даже птицы слетелись, чтобы поклевать виноград. Толпа рукоплескала, Паррасий скромно стоял рядом. «Теперь твоя очередь отдёрнуть покрывало», – сказал ему Зевксис. «Не могу, – ответил Паррасий. – Оно-то у меня и нарисовано». Обалдевший от такого поворота Зевксис даже не упирался: «Ты победил, – сказал он. – Я обманул глаз птиц, а ты – глаз живописца».

Вера была такой. Ароматной виноградной лозой, ягодами, из которых хочется выжать сок и пить его, захлёбываться им, не отвлекаясь больше ни на что. Я птицей устремился к ней, а Лёнчик-первый даже не сопротивлялся. Я клевал и клевал, пока не понял, что всё это время всего лишь обманывал себя. Я сам набросил на неё покрывало, чтобы видеть не её заурядность, а то, что я в ней искал, и покрывало срослось с ней, стало её частью. Частью моего восприятия. Я не хотел его сдёргивать, но Вера сделала это сама.

Она не должна была забеременеть. Этого не было на холсте. Не было даже на эскизе – и вдруг появилось в уже устоявшейся, привычной, идеальной картине, скручивая холст в улитку, оставляющую за собой склизкие следы. Такой она стала мне казаться. Склизкой. И она оказалась вовсе не похожей на Клео. Чёрт, да она и близко с ней не стояла. Хуже того – она категорически отказалась делать аборт. По крайней мере, заявила именно так в ответ на мой категорический же намёк его сделать. Мне показалось, что она и сама была не рада – но решила действовать мне назло. Впрочем, мне многое кажется, хотя на самом деле не существует.