Книга Пятый лишний, страница 41 – Алиса Бастиан

И Филипп оказывается прав: в крови наркотики не обнаружены, а это значит, что тот занимался этим ради денег, а не ради удовольствия. Ломал людям жизни, подсаживал их на белую отраву, толкал в бездну. Кем он был? Наркокурьером? Наркодилером? Кто ещё есть в их иерархии?

Нет, говорит Филипп, и я понимаю, что последние слова произнесла вслух. Нет.

Он был мне братом.

Эти тихие слова оглушительно звучат в комнате, переполненной отчаянием и болью утраты. Клеймят моё сердце. Ореховые глаза Филиппа темнеют с каждой секундой, и в этой тьме просвечивает горечь невозможности вендетты. Он как одержимый вызнавал, кто поломал мне душу и как его найти и наказать, но в этом случае такой возможности у него нет. Правосудие уже свершилось, и ему остаётся лишь смириться.

Я смотрю на его опущенные плечи, сутулую спину, морщинки у глаз. За что ему всё это? Зачем я здесь? Какого чёрта делал погибший? Сколько ещё он сможет вынести?

В эту минуту я впервые испытываю нежность. Она тиха и грустна, но Филипп её чувствует. Сил на это отреагировать у него нет, и я душу в себе порыв обнять его и уткнуться ему в грудь. У меня нет на это права.

Он должен думать о нём, а не обо мне.

Филипп садится на кровать и закрывает лицо руками. Впервые я вижу, как он беззащитен. Жалость сжимает мне горло. Я знаю, что должна говорить. Мой черёд о нём позаботиться. Но что я могу сказать?Мне очень жальпрозвучит неестественно, как в каком-нибудь дублированном фильме. Соболезную– но как я могу разделить эту боль, если её не понимаю? Слова всё не идут, застревают в гортани, колючим терновником царапают нёбо.

– Держись, – вот и всё, что я могу сказать.

– Да всё нормально, – говорит он, отнимая руки от лица, на котором ни следа скорби. Не только я умею загонять боль глубоко внутрь.

Мне стоит отпустить его, поддержать его игру в то, что всё нормально, что он принял случившееся, вскоре перестанет придавать ему значение, но я уже не могу остановиться. Оказывается, проявлять заботу не так неприятно, как мне казалось.

– Иди сюда, – говорю я.

И буквально силком притягиваю его к себе. Мы словно поменялись ролями: теперь хрупок и слаб он, хоть и отказывается это принять, а мне во что бы то ни стало нужно его утешить. Теперь я лучше понимаю его почти одержимую заботу обо мне. Во мне теплится мысль, что всё не так плохо, что это лишь эмоции, и, поразмыслив, Филипп поймёт, что связи у них практически и не было, что случившееся не стоит такой боли. Может быть, он уже об этом думает. Хотела бы я в это верить.

Он склоняет голову мне на плечо, не одинокий в своей скорби, и мы сидим так настолько долго, что я не замечаю, как наступает вечер. Я впервые чувствую себя полезной.

И не понимаю, почему из нас двоих плачет не он.

Она шла уверенно, словно ничего и не случилось, словно ноги не были ногами тряпичной истерзанной куклы, непослушными и подгибающимися. Мозг посылал нужные сигналы, страх подстёгивал их для скорейшей обработки. Она приказала себе идти, не обращая внимания на предательски ослабевшее тело, идти, не оборачиваясь поминутно, хотя шея сама так и норовила сделать неловкое движение. Сейчас правил мозг, а не тело, и мозг понимал: если она не уберётся как можно дальше отсюда, ей конец.

Так же, как и им.

Гнить в тюрьме она не собиралась, хотя её действия говорили об обратном. Она много думала об этом последнее время, и больше всего – последние минуты. Ей уже слышался вой полицейских сирен. Пожарных сирен. Сирен скорой помощи. Звуки, таившиеся в ожидательном отделе её мозга, переливались через край, смешивались с реальностью, и уже трудно было сказать, слышит она на самом деле что-то или только боится. Но оборачиваться нельзя. Потому что если они реальны – продолжать идти она уже не сможет. А нужно просто идти вперёд. Как можно дальше. И, конечно, в противоположную сторону от сирен. Или от той стороны, откуда они приедут. Той стороны, с которой их привезли на Игру. И в которую увезут уже их трупы.