Книга Пятый лишний, страница 48 – Алиса Бастиан

На самом деле глубоко внутри, глубже, чем там, где по очереди прячутся отдыхающие Лёнчики, зреет ядерный гриб. И хотя обычно он появляется после взрыва, сейчас он предостерегает: вот что будет, смотри на последствия и предотврати их причину до того, как станет слишком поздно. Уничтожь угрозу, чтобы она не уничтожила тебя. Ты ведь всё понимаешь.

Вера ворочается рядом со мной, и гриб постепенно умолкает, однако развидеть,расчувствоватьего уже невозможно. Я ощущаю, как многолетним трудом налаженное спокойное существование (и сосуществование) трещит по швам. На горизонте маячит откат назад, так далеко, что вернуться уже не получится. Я не хочу терять то, что у меня есть. У нас.

То, что есть у нас с Верой, уже не имеет значения. Всё просто: включается инстинкт самосохранения, но ей этого не понять. Никому, кто не проходил мой путь и не живёт моей жизнью каждый день, не понять. И хотя это совсем уж иррационально, я боюсь отпускать Веру, пока она не сделает аборт. Даже если она уйдёт, этого будет недостаточно. Если она выпадет из моего поля зрения, я постоянно буду думать, не рожает ли она маленького орущего красного сморщенного младенца. Я уже об этом думаю. И хотя это физически невозможно, что-то в моём мозгу тревожно сигналит: не спускай с неё глаз. Я смотрю на её живот, ровное дыхание во сне, и понимаю, что не засну. Как бы чертовски глупо это ни было. Впрочем, за всю свою жизнь я научился понимать: для меня нет ничего глупого. Когда живёшь за двоих, глупого априори не бывает.

Я закрываю глаза и понимаю, что у меня, кажется, новая форма синдрома проклятия Ундины. Вера душит меня одним своим присутствием, своим спокойным дыханием, поднимающимся и опадающим животом. При этом синдроме нарушена функция дыхательного центра, а в основу названия положена легенда, по которой водяная фея Ундина, обманутая мужем, лишила его возможности неосознанного дыхания. Ему нужно было постоянно помнить, что он должен дышать, а заснув и потеряв возможность волевым усилием контролировать то, что раньше было само собой разумеющимся, он умер. Такого я от Веры не ожидал. И если со своим дыханием я справлюсь, появились две новые проблемы: внутри скребётся чувство, что если я выпущу из вида этого проклятого зародыша, наверняка ещё размером с горошину, если перестану о нём постоянно думать, то произойдёт что-то очень нехорошее. Мне очень не нравится, что я должен контролировать то, что раньше было само собой разумеющимся. То, что раньше было в полном порядке.

И, говоря о нехорошем, нельзя избежать второй проблемы: у меня начинают появляться какие-то поистине ундиновские желания.

Лёжа без сна в собственной постели, некогда приносившей мне столько удовольствия, я думаю о том, смог ли бы я разорвать все щупальца и задушить Веру голыми руками.

Игроки миновали подсобное помещение без окон, дверей и сигнальных меток и пошли дальше. Коридор поворачивал направо, где их ждал довольно просторный зал, на входе в который висел стикер.

– Вот чёрт, тут мы долго провозимся, – разочарованно сказал Эйнштейн.

Они вошли внутрь и осмотрелись. Светлый линолеум на полу, стены выкрашены в голубой цвет, много крупных окон, много крупных же вентиляционных решёток.

– Я так не думаю, – ответил да Винчи.