Книга Пятый лишний, страница 45 – Алиса Бастиан

Теперь я, наоборот, жду. Каждый день я проверяю почтовый ящик, но никаких новых уведомлений не появляется. Я живу своей обычной (читай никчёмной) жизнью, но на периферии её теплится надежда на будущие интересные события, которые докажут мою значимость, и на несомненный успех. Теплится весь первый год; ещё год она блёкнет, а мусор в почтовом ящике активно копится, потому что мне тошно его проверять, чтобы вновь не обнаружить желаемого. С надеждой блёкнет и вся без того блёклая жизнь. Словно пламя свечи, огромное и воодушевляющее, постепенно сходит на нет. Почти весь третий год наполнен мелкими неурядицами на работе, и меня тошнит от всего мира. Зачем включать людей в список кандидатов, если они всё равно никогда не продвинутся дальше? Зачем давать им надежду? Кто-то другой пожнёт все плоды суда присяжных, как всегда оставив меня не у дел. Когда срок нахождения моей персоны в списке кандидатов истекает, так и не принеся ожидаемого, свеча превращается в огарок и пламя её тухнет. Так же, как тухнут все мои идиотские мечты. На смену им приходит привычное осознание собственной никчёмности: несколько лет я жду какого-то чуда, не вылезая из обыденной колеи, и почему-то очень расстраиваюсь, когда чуда не происходит. Чтобы вылезти из сточной канавы, в которой я сижу многие годы, недостаточно какого-то там призрачного плана, терпящего крах. Осознание этого, как и всегда, вгоняет меня в тоску ещё больше.

Я пробую писать – опять, наперекор здравому смыслу, – но результат такой же, как и всегда. Я ни хрена не могу придумать. Я описываю стул, стол и промёрзший огурец в холодильнике, но из этого не склеить историю. На большее у меня как не хватало, так и не хватает воображения. Мне нужен материал, в который я смогу погрузиться. Интернет и его истории слишком отрешённые, не дают мне толчка, только очередное недовольство собой: кто-то же пишет, а я не могу, хотя какие-то крохи во мне от литературного таланта, безусловно, есть. Нужно лишь что-то, что поможет мне собраться и нырнуть в историю с головой.

И я без понятия, что это.

Из крематория Филипп вернулся почти таким же, каким был раньше. И я этому рада: его вычеркнули из жизни ещё при жизни, теперь черёд Филиппа. Он ясно даёт понять, что эту тему мы больше не обсуждаем. Но теперь, после потери и оставшегося чувства вины, он начинает опекать меня с утроенной силой. Ещё больше озабоченности моим состоянием, настроением, молчанием, ещё больше осторожности в обращении, ещё больше контроля, словно ошибку, которую он совершил в тех отношениях, он пытается исправить в ситуации со мной.

Он не понимает, что делает только хуже.

– Мари́, – озабоченно говорит он (так он всегда меня называет, на французский манер), – тебе не следует так напрягаться. Нужно отдыхать.

Он забирает у меня из рук пустую чашку, не давая мне её вымыть. Я не могу сделать ничего, что не вызвало бы у него приступа серьёзной озабоченности моим здоровьем. Я чувствую себя словно в тюрьме. Может быть, здесь мне самое место.

Он сдувает с меня пылинки и продолжает попытки искать моего мучителя. Продолжает искать правосудия, которого не получил и которое не в силах ему дать ни полиция, ни его поиски. Когда в новостях показывают сюжет про женщину, которую избивал и насиловал собственный муж, Филипп роняет табуретку, бросившись к телевизору, чтобы его выключить.